Skip to main content

Full text of "Tri katastrofy : Vestfalʹskiĭ mir, Tilʹzitskiĭ mir, Versalʹskiĭ mir"

See other formats


РатрЫе* СоШ 




Е. В. ТПРЛЕ 



ТРИ КРТЛСТРОФЫ 



ѵГ 



ИЗДАТЕЛЬСТВО ' 



ПЕТРОГРАДЕ" 



19 2. 3 



/ЛОСКВА 



РашрЫе* Сойесйсл 



Е. В. ТАРЛЕ. 



То. г К . & ! Ѵікк 



Х~\ ^о^ск^о^А 



і 



ТРИ КАТАСТРОФЫ 



вестфальский мир. 
тильзитский мир. 
версальский мир. 




ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПЕТРОГРАД" 

ПЕТРОГРАД — МОСКВА 

1923 



Петрооблит № 3627. Тираж 5000. 



Госуд. типогр. имени тов. Зиновьева. Петроград, Социалистич., 14. 



Година занятия Рура, повидимому, ликвидирующая, как 
остатки государственного суверенитета Германии, так и 
последние надежды побежденной страны на установление 
финансовой прочности, является моментом, когда можно и 
должно подвести некоторые итоги, когда, прежде всего, 
уместно, наконец, поставить вопрос: что такое Версальский 
мир? Каковы основные черты- его, которые отчасти роднят 
его с двумя предшествовавшими германскими катастро- 
фами — 1648 и 1807 г.г., — отчасти же дают ему совсем свое- 
образное, ни на что не похожее место в истории. 

Что Версальский трактат никакого «мира» ни Германии, 
ни Европе не дал, что он является, как откровенно заявил 
Клемансо осенью 1919 года, лишь продолжением войны дру- 
гими средствами, что, вообще, он чреват долгими и необы- 
чайно болезненными судорогами и реальнейшими опасно- 
стями для большинства стран, если не всего света, то всей 
Европы, — в этом в настоящее время сомневаться уже не 
приходится. Едва ли в этом сомневаются теперь даже Кле- 
мансо и Тардье, которые писали Версальский трактат, и 
Пуанкарэ, который тогда, в бытность президентом респуб- 
лики, санкционировал каждую из 440 статей его до внесе- 
ния в Совет Четырех, а теперь, в качестве первого министра, 
делает все от себя зависящее, чтобы обострить все углы, 
затруднить всякое соглашение, довести победителей до озло- 
бленной ссоры между собою, а побежденных до полного и 
беспросветного отчаяния. 

На вопрос, однако, о ближайшем будущем, о пред- 
стоящих годах, даются ответы неодинаковые.- Одни верят 
в наступление рано или поздно социального катаклизма 
в Германии, Франции и остальных капиталистических дер- 
жавах и в то, что этот катаклизм сметет прочь Версальский 



мир; другим кажется, что страны - победительницы реши- 
тельно выступят, наконец, против французских притязаний 
и ослабят этим путем версальские тиски; третьи убеждены, 
что близка новая война из-за расходящихся интересов между 
странами - победительницами, и что в этом случае Версаль- 
ский мир механически прекратит свое существование; че- 
твертые, во главе с пацифистами, склонны питать надежды 
на то, что в самой Франции поймут вредоносность для фран- 
цузской же экономической жизни политики «национального 
блока» и согласятся добровольно на значительные уступки 
и послабления. 

Будущее скрыто от ^іас густою завесою, и мы не знаем 
наверное, кто окажется прав, когда и как видоизменится 
или погибнет Версальский трактат. Но, оставляя в стороне 
предположения о будущем и оценку чужих гипотез, обра- 
тимся от будущего (таящего, быть может, действительно, 
самые неожиданные решения) к прошлому и настоящему; 
оставляя в стороне судьбы всей нашей планеты или, даже, 
одной только Европы, будем иметь в виду лишь Германию. 
Ставя так вопрос, ограничивая наш анализ не только во 
времени, но и в пространстве, мы все время будем стре- 
миться к одной строго очерченной, но и чрезвычайно суще- 
ственной цели: к выявлению и характеристике тех совсем 
особенных сторон нынешнего положения, которые ставят 
именно Германию в особое, никогда еще в ее истории не 
бывавшее положение, хотя аналогичные, но далеко не 
тождественные катастрофы уже с нею два раза случались. 

В этом этюде я совершенно не касаюсь ни вопроса о 
причинах и поводах великой войны, ни тех фактов, которые 
вызвали неистовую ярость среди борющихся, особенно же 
среди народов, земли которых подверглись нашествию; я не 
буду говорить о том, чем именно мотивируют победители 
Версальский мир и как полемизируют с ними побежден- 
ные. Все моральные оценки и квалификации тут устра- 
няются. В нашем поле зрения остается лишь одно: между- 
народное положение Германии, как его создал Версальский 
мир, — в свете сравнения его с двумя прямыми историче- 
скими антецедентами. 

В современной германской науке и публицистике сде- 
лалось уже давно шаблонным сравнение Версальского мира 
с миром, закончившим вторую Пуническую войну и быв- 
шим лишь как бы предвестием полного уничтожения Кар- 
фагенской республики. Нам представляется более целесо- 



образным и научно продуктивным брать, в данном случае, 
материал для сравнений из истории самой Германии, хотя 
в иных местах, как увидит читатель, и мы поминаем Кар- 
фаген далеко не всуе. В предлагаемом небольшом этюде 
попробуем в самых кратких словах, в самом схематическом 
виде, отметить основные черты, отличающие нынешнюю ка- 
тастрофу Германии от двух предшествующих, Версальский 
мир от мира Вестфальского и Тильзитского. 

Случайно ли, что все три катастрофы произошли в новое 
время, а не в средние века? Случайно ли и то, что, ііо 
своим последствиям, последняя по времени катастрофа ока- 
залась страшнее двух предшествовавших? Ответивши на 
первый вопрос, мы ответим и на второй. 

История уже застает германские племена приблизи- 
тельно на тех местах, которые и теперь ими заселены: они 
занимают центральную часть северной Европы. Их геогра- 
фическое положение предрешило далеко не все, но очень 
многое в их истории. Народ, окруженный с запада, с юга 
и востока, с северо-востока чужими племенами, только с се- 
вера прижатый к морю, которое находится в фактической 
власти тоже чужих племен, — таково извечное положение 
Германии. В предстоявшей многовековой экономической и 
политической борьбе германский народ очутился в невы- 
годной позиции. Невыгодность этой позиции заключалась 
в отсутствии надежного тыла и в естественной окружен- 
ности, — в легкости и удобстве возникновения антигерман- 
ских коалиций, как правильно заметил Бисмарк. Ни для 
одного европейского народа, кроме Польши и Чехии, ни- 
когда поражение не могло так быстро окончиться разгро- 
■мом и гибелью национальной самостоятельности, как именно 
для немцев. Борьба на нескольких фронтах и невозмож- 
ность защищаться отступлением — вот две опаснейшие для 
Германии черты почти "всех ее войн. В средние века, до 
эпохи образования больших государств, эти обстоятельства 
не так бросались в глаза. На западе граница отвердела до- 
вольно рано, но зато на юге германский народ имел пред 
собою обширное, рыхлое и доступное поле для экспансии, 
и создание Габсбургской монархии явилось внешнею фор- 
мою этой экспансии. На востоке также берега Балтийского 
моря оказались благодарною почвою для распространения 
германского элемента. Отсутствие больших держав в сред- 
ние века делало также положение германского народа 
сравнительно более безопасным. Но с начала нового времени 



положение" 4 стало меняться. Й XV — XVI столетиях успехи 
турок положили прочный предел германской экспансии на 
юге и юго-востоке и поставили под угрозу самое существо- 
вание Габсбургской империи. На востоке и северо-востоке 
стала крепнуть Польша. С северо-запада и севера начали 
грозить Дания и Швеция. На западе быстро занимала до- 
минирующее положение Франция. Как только стали твер- 
деть прежние неопределенные границы на юге и востоке, — 
сейчас же обнаружились все опасности географического 
-положения Германии, несознанные еще и нечувствительные 
в течение всех средних веков: ясно было, что пред напором 
французов, датчан, шведов, поляков, турок — отступать 
некуда; что, в случае войны, нужно их победить или 
погибнуть. Эта альтернатива и сделалась проклятьем Гер- 
мании на всю последующую ее историю. Земля была еще 
первенствующей формою экономической силы, охота за зе- 
мельными приращениями была душою международной по- 
литики и германских и не -германских держав. Экономи- 
чески — Германия XVI — XVII в. в. еще довлела самой себе; 
политически — ее положение оказывалось все стесненнее и 
стесненнее. При этих условиях и произошла первая ката- 
строфа, Тридцатилетняя война, превратившая Германию 
в арену побоищ и схваток, где боролись за свои интересы 
чуть ли не все ее соседи. 

Правда, уже в следующем столетии гибель другой окру- 
женной страны, Польши, чрезвычайно улучшила междуна- 
родное положение обеих Главных германских держав, — но 
основная опасность осталась. 

'Спустя полтораста лет после Вестфальского мира, в эпоху 
наполеоновских войн, эта окруженность Германии необы- 
чайно облегчила Наполеону полное порабощение страны. 
Но и тогда, и после Наполеона — экономически Герма- 
ния еще очень мало нуждалась в иностранных державах: 
приращений ХѴІП века, польских земель, было достаточно, 
чтобы обеспечить хлебом прирост населения, а промышлен- 
ность развивалась медленнее, чем в Англии, но быстрее, 
чем во Франции. Политически же окруженность могла 
оказывать для Германии вредоносное действие лишь пока 
Австрия была в вассальных, а Россия в союзнических от- 
ношениях к Наполеону. Наконец, третья катастрофа обру- 
шилась на Германию, спустя столетие после Наполеона, 
уже в наши дни. Окруженность оказалась несравненно 
более прочной, тесной и грозной, чем раньше. Эта окру- 



женнооть и одновременность борьбы на нескольких фронтах 
вызвали поражение, самое полное и убийственное, какое 
только возможно себе представить, а мир — сделал, в свою 
очередь, эту окруженность еще более тесною и прочною, 
чем она была до войны. Восток (Польша) опять стеснил не- 
сколько раздавшиеся с 1772 г. вширь германские границы, 
Германия была туго стянута и сдавлена со всех сторон, у 
нее было отнято все, что она успела приобрести со вре- 
мени Вестфальского мира, была безнадежно и безвозвратно 
стерта с лица земли гнетуще ей нужная для выхода на 
восток Габсбургская держава. II притом на этот раз Гер- 
мания уже была державою торгово-индустриальною по пре- 
имуществу, зависела от иностранцев во всей своей хозяй- 
ственной жизни, как никогда раньше, и потеряла море, 
которое ей было на этот раз нужно, как никогда, и 
колонии, которых она . до предпоследнего десятилетия 
XIX века и не знала, которые ей именно теперь стано- 
вились необходимыми. Последняя катастрофа произошла 
в такой период экономического развития, когда Германия 
могла дальше жить и нормально работать,' при продолжаю- 
щемся капиталистическом строе, только в постоянном 
теснейшем хозяйственном контакте с другими' державами. 
Этот контакт мыслился до войны и во время войны немец- 
кими империалистски - настроенными кругами, как супре- 
матия Германии и подчиненность других. После разгрома — 
контакт остался для Германии полною, еще более гнетущею 
необходимостью, — но уже мыслится в других несравненно 
менее выгодных для германского капитала формах; это об- 
стоятельство еще усиливает тесную зависимость побежден- 
ной страны от победителей. 

Такова роковая для Германии роль ее географического 
положения, в той экономической и политической борьбе, 
которую ей пришлось вести в последние века ее истории. 
Это положение облегчало соединение против нее конкури- 
рующих сил, из которых каждая в отдельности не имела 
никаких оснований надеяться на возможность привести 
Германию к гибели. После сказанного станет ясно, почему 
оба замечательные дипломата, которых только и породила 
Германия за всю свою историческую жизнь, инстинктом по- 
нимали и разумом вполне отчетливо сознавали всегда всю 
хрупкость и эпизодичность своих успехов и всю пер- 
манентность и неустранимость висящей над Германией смер- 
тельной опасности. 



Фридрих II знал, как близка была полная гибель, как 
случаен был конечный успех. Бисмарк знал и, еще больше, 
чувствовал, что нужно бережно хранить так быстро и 
счастливо добытое в 1864 — 1871 г.г. и не искушать больше 
судьбы: его посмертно изданные воспоминания — сплошное 
свидетельство о глухом беспокойстве^ никогда его не поки- 
давшем. Не случайно было миролюбие Фридриха в послед- 
ние 22 года его жизни и Бисмарка в последние 19 лет его 
карьеры. Не случайно и миролюбие политического завеща- 
ния, которое оставил Бисмарк Германии в виде «6-осіаііки! 
шсі Егішіегип^еп». 

Не прошло и двадцати лет после его смерти, — и Да- 
моклов меч в третий раз обрушился на Германию. 

В предлагаемых заметках, сравнивая главные черты как 
трех договоров, так и исторических условий, при которых 
они должны были осуществляться, я буду говорить только 
о международном положении Германии. Внутренняя ее эво- 
люция за 270 лет, протекших между Вестфальским миром 
и Версальским миром, интересует нас здесь лишь постольку, 
поскольку мы постоянно должны помнить, что Германия 
1648 года была по преимуществу земледельческою страною, 
Германия 1807 года тоже еще по преимуществу земледель- 
ческою и лишь в некоторых частях своих обладала довольно 
развитою индустрией, расчитанной . на внутренний рынок, 
а Германия 1919 года — страной преимущественно индустри- 
альной, очень зависящей от внешнего сбыта. Все остальные 
социально-экономические- перемены, постигшие Германию 
за эти 270 лет, зависят от вышеуказанной эволюции. Мы 
надеемся современем еще обстоятельно рассмотреть роль и 
участь отдельных социальных классов германского народа 
во время этих трех катастроф. Здесь же пока мы сосредо- 
точиваем свое внимание на международном положении Гер- 
мании, и останавливаемся на самых главных чертах и ха- 
рактерных признаках. 

Чтобй понять германскую проблему, нельзя, конечно, 
ограничиваться анализом международного положения 
Германии, — но начинать нужно именно с него. В послед- 
ние свои годы Энгельс все больше и больше внимания 
обращал на ту усложненную и производную форму эконо- 
мической борьбы, которая лежит в глубине каждого серьез- 
ного международного антагонизма. Он силился, подчеркивая 
первенствующее инициативное значение экономических 
причин конфликтов, не упускать из вида значение об'ек- 



Гивйо данной обстановки борьбы. Он явно предчувство- 
вал близкое наступление эпохи, когда от гигантского столк- 
новения нескольких автономных устремлений капиталисти- 
ческого развития возгорится тот пожар, который вот уже 
девятый год не хочет потухнуть, хотя его несколько раз 
торжественно провозглашали прекратившимся. 

К сожалению, и среди историков, и среди экономистов, 
и среди последователей, и среди противников Энгельса эта 
тенденция за вычетом немногих исключений вплоть до самой 
войны не нашла ни особого признания, ни серьезного вни- 
мания, ни даже простого понимания. Нужно надеяться, что 
теперь будет несколько иначе: факты говорят слишком 
красноречивым языком. 

Вещи познаются сравнением. Оттого-то, желая понять 
наиболее характерное в нынешнем положении Германии, в 
нынешнем ее падении, мы должны все время не выпускать 
из памяти и из соображения две предшествующие катастрофы, 
мы бы сказали: два грозных предостережения, которые дала 
Германии история, если бы история давала кому-нибудь 
предостережения и интересовалась чьею-либо гибелью или 
чьим-нибудь возвышением. Антропоморфизм следует изгонять 
не только из мысли, но и из стиля. 

II. 

В субботу, 24 октября 1648 года, вечером, в епископском 
дворце в городе Мюнстере, в Вестфалии, при непрерывном 
громе пушечных салютов, германские, французские и швед- 
ские уполномоченные подписали, наконец, мирный трактат 
(и утвердили еще раз подписями другой, Оснабрюкский), 
закончивший страшную Тридцатилетнюю войну. На другой 
день великая новость стала распространяться по измученным 
и разоренным городам и деревням германских государств. 
Современники передают нам известия о ликовании народа, но 
одновременно говорят и о продолжающемся упадке духа, о не- 
доверии к возможности получить, наконец, реальный мир. 
А что, если солдатеска воспротивится? Если шведы или 
французы не пожелают уйти, несмотря ни на какие трак- 
таты? Если, наконец, уходя, они дотла ограбят все, еще 
почему-либо не взятое у населения? 

Ведь, в этом поколении не только молодые люди, но и 
граждане зрелого возраста всю свою сознательную жизнь 
провели в обстановке непрерывной войны, резни и ожидания 



резни, слухов о новых нашествиях и действительных наше- 
ствий. Их утром били и грабили католики, вечером — про- 
тестанты; поля почти не обрабатывались, наилучшей квар- 
тирой во многих местах считались подземелья с замаскиро- 
ванным входом; люди даже высших сословий выростали 
малограмотными или и вовсе безграмотными, за отсутствием 
возможности учиться вследствие кочевого образа жизни. 

Когда было об'явлено, что все это кончилось, и особенно, 
когда стали понемногу понимать, что, в самом деле, война, 
терзавшая страну тридцать лет, прекратилась — ликованию 
не было конца. 

Для страны, которая вся горела и избивалась внешним 
врагом, население которой тридцать лет чувствовало себя 
живущим в капкане и окруженным со всех сторон врагами, 
это настроение было понятно и характерно. Это так же ха- 
рактерно, как и другая черта, тогда тоже сказавшаяся и 
непосредственно связанная с первою, только что отмеченною, 
с ликующим настроением. 

Я имею в виду разительную перемену, происшедшую с 
германским обществом за время Тридцатилетней войны: в 
1618 году, помимо экономических, политико-территориальных 
и иных интересов материального характера, на-лицо были и 
выдвигались настойчиво (хотя, конечно, и тогда уже, несмо- 
тря на видимость, не играли решающей роли) и мотивы 
более «идеального», эмотивного свойства: говорили, писали, 
бранились католики с протестантами, речь шла о пределах 
терпимости и соответствии или несоответствии тех или иных 
религиозных доктрин учению Христа и пр. К 1648 году все это 
как ветром сдуло. Статьи оснабрюкского и мюнсТерского дого- 
воров, касающиеся религии, никого не интересовали ни во 
время обсуждения, ни после. Мало того. Даже вопрос о подчи- 
нении иностранцам, об отходе исконных немецких земель под 
БтетсіпеггзсІіаЙ до войны играл серьезную роль не только 
среди правителей, но и среди подданных германских госу- 
дарств: в 1648 году — все это лишь досадные предлоги для 
проволочек (даже с точки зрения ничтожного меньшинства, 
вообще следившего сколько-нибудь за политикой). Мазарини 
хочет забрать Эльзас? Пусть берет, лишь бы поскорее. 
Оксенширна требует Померанию? Не торгуйтесь, отдавайте, 
от шведов житья нет, пусть идут в Померанию и оставят 
остальных в покое. Вот настроение. Когда последняя под- 
пись под договором была проставлена в старом епископском 
дворце в Мюнстере, когда после тридцатилетней войны и 

ю 



разрухи Германия осталась не только нищей, вконец раз- 
грабленной, одичавшей от голода и лишений страною, — но 
и вполне беззащитном конгломератом из нескольких сот 
мелких владений, готовою добычею для любого соседа, — 
раздался хор ликований: кончилась война, все остальное 
будет лучше, все, даже национальное уничижение, полная 
необеспеченность в будущем. «ОюМ ІоЪ, пип ізѣ егзсЬоІІеп йа$ 
еаіе Бтіесі-ипсі ГгеисІеп-ЛУогі! О БеиѣвсЫапсІ, зіпде Ілесіег іт 
Ьопеп, ѵоііеп Спог!» — восклицал и приглашал свой народ 
поэт Павел Гергард в 1648 году. Ликование было настолько 
всеобщим, что могло казаться, будто Вестфальский мир 
принес несчастной стране неисчислимые выгоды и безмя- 
тежное благополучие. 

Песенка Павла Гергарда огласила Германию в ноябре 
1648 г. Прошло ровно 270 лет,— и в ноябре 1918 года, после 
неслыханного разгрома, после страшнейшей по своим по- 
следствиям и унизительнейшей полной сдачи на волю раз'- 
яренному врагу, раздалась другая песня, как-будто прямое 
продолжение Гергарда: «^іг зѣепеп цпѵещісМеіДа&і іаі: ез ]а 
еіп Тгашп, ші^і паЪеп зеігѣ сггісНѣеѣ (іеп зѣоігеп РгеіпеШЪаііт!», 
и начались танцы, уличные песнопения, музыка на каждом 
шагу, веселый шум ресторанов и народных гуляний, — сло- 
вом все то, что так изумило иностранцев в Германии после 
перемирия 11. ноября 1918 года, и что заставило корреспон- 
дента «Оотгіеге сіеііа 8ега» с недоумением сказать: «немцы, 
очевидно, еще и не начали понимать, какой ужас приклю- 
чился с ними». Нет, они понимали это хорошо, но первого 
порыва они преодолеть не могли, — стихийная, животная ра- 
дость существ, спасшихся от физической, немедленной ги- 
бели, превозмогла все. Католики? Протестанты? Священная 
римская империя и флаг Габсбургов должны дойти до Бал- 
тийского моря? Объединение империи от границ Бельгии до 
Турции? Все эти лозунги и слова, и споры, и понятия 1618 г. 
исчезли в 1648 году пред одним лозунгом: не нужно войны, 
иначе мы вымрем полностью. 

Точно так же исчезли все лозунги 1914 года: «дорога 
Антверпен — Багдад», центрально-африканские колонии, 
«свобода морей» и т. п. — пред тем же лозунгом, единым и 
упорным, целиком перешедшим из 1648 года в 1918-й: 
заключайте мир, иначе -мы вымрем полностью. В первом 
случае для этой замены многих лозунгов единым понадо- 
бились тридцать лет, во втором случае — четыре года и три 
месяца, но результат в моральном смысле был один. 

» 

11 



Это ничего не значит, что Траутмансдорф, заключивший 
мир в 1648 году, окончил дни свои в покое и чести, а 
Эрцбергера, подписавшего перемирие 11 ноября 1918 г., 
убили, что истинную природу Вестфальского мира начали 
понимать лишь спустя несколько десятилетий, а природу 
ноябрьского перемирия поняли почти тотчас же. Все равно, 
и в первом, и*' во втором случае — лозунг ргіиіит ѵіѵеге 
овладел всеми классами народа вполне и невозбранно. При 
таких настроениях с побежденными можно было не стесняться. 
Но в 1648 году враги не добились той согласованности в 
действиях, как в 1919 году. 

Наиболее роковые последствия "Вестфальского мира ска- 
зались не сразу. Первые одиннадцать лет Франция была за- 
нята войною с Испанией, потом еще кое-какие обстоятель- 
ства мешали использовать полную беззащитность Германии. 
Когда же удобный момент наступил, Людовик XIV получил 
без малейших усилий все то, чего желал на левом берегу 
Рейна. Только через тридцать лет после Вестфальского мира 
сказались явственно и болезненно самые тяжкие и опасные 
его последствия; точь-в-точь так, как для Турции в свое 
время вся опасность Кучук-Кайнарджайского мира сказа- 
лась не в 1774 году, когда он был подписан, а в 1783 году, 
когда Екатерина присоединила Крым к русским владениям. 
Но постепенно горизонты стали проясняться пред Герма- 
нией. С одной стороны, второй победитель— Швеция была 
занята сначала войнами с Польшей, а потом с Петром Ве- 
ликим, и после Полтавы на'всегда вышла из числа держав, 
которые могли бы продолжать активно вмешиваться в гер- 
манские дела. Наконец с той декабрьской ночи 1688 года, 
когда последний Стюарт бежал от лица революции,— англий- 
ский флот, армия, казна и дипломатия были всегда наперед 
готовы к услугам всякого германского потентата, — будь то 
Габсбурги илиГогенцоллерны, — который подымет оружие про- 
тив Франции. Это обстоятельство могущественно способ- 
ствовало тому, что Франция должна была отказаться от 
дальнейшего продвижения на западной границе Германии, 
хотя Вестфальский мир, санкционировавший бессилие и 
расчленение германского народа, еще продолжал оставаться в 
полной юридической силе. 

Далее. Вестфальский мир не возложил на разоренный, 
полуперебитый, задавленный бедствиями и страданиями 
германский народ ни одного финансового обязательства, 
которое могло бы сколько-нибудь заметно повлиять даже в 

12 



ближайшие 2 — 3 года, не говоря уже о дальнейших десяти- 
летиях, о новых поколениях, на материальную жизнь насе- 
ления Германии. Иностранцы после войны почти вовсе 
очистили германскую территорию (кроме уступленных по 
договору земель), уже около 1650 года, когда мир был 
торжественно ратифицирован. 

И закончим самым главным: Вестфальский мир не лишил 
германский народ суверенитета, ни юридически, ни факти- 
чески. Ни малейшего вмешательства во внутренне дела, 
никакой оккупации, никаких ограничений в области военной 
организации. Мало того: речь некоторое время шла даже о 
вступлении французского короля Людовика XIV в число 
государей «Священной римской империи германской нации» 
в качестве нового обладателя исконных имперских терри- 
торий и, значит, формально, в качестве ленника империи! 
Уже то обстоятельство, что подобная комбинация могла 
серьезно обсуждаться и была отвергнута французским дво- 
ром лишь после зрелого размышления, говорит о том, какой 
внешний почет продолжал оказываться призрачной, побитой 
германской «империй». 

Все эти обстоятельства уже сами по себе показывают, 
что Вестфальский мир был, правда, концом тяжелой, очень 
неудачной, неслыханно разорительной войны, был полити- 
ческою катастрофою, — но, при всех своих отрицательных 
для Германии свойствах, не компрометировал будущего 
окончательно; он мог оставаться в силе, а, одновременно, 
позволительно было ждать от обстоятельств нового под'ема; 
все было потеряно на западе, но восток таил в себе вели- 
кие возможности. 

Тут мы переходим от менее важного — к более важному, 
от пергамента с печатями ко всему многообразию жизненной 
обстановки, от 1648 года — к тем полутораста годам, которые 
за ним последовали. 

III. 

Есть в политике впечатления незабываемые. Может быть, 
не так легко отважился бы Александр Македонский с не- 
сколькими десятками тысяч человек начать завоевание ве- 
ликой персидской державы, если бы не традиция «Анаба- 
зиса», если бы не воспоминание о походе и отступлении, 
бывших за семьдесят лет. Это воспоминание о горсточке, 
прорвавшейся на родину из недр огромного враждебного 

13 



государства, пережило и осилило ряд последующих вне* 
тлений, казалось бы, говоривших о возрождении, и нееокр? 
шимости персидского могущества. Эти мысли невольно при- 
ходят в голову, если вдуматься в общую физиономию и 
внутренний смысл событий, разыгравшихся уже чрез каких- 
нибудь семь-восемь лет после Вестфальского мира. 

В 1654 году могущественная Польша теряет Украину и 
терпит поражение за поражением от плохо вооруженной и 
до курьеза необученной московской рати. Не успел евро- 
пейский дипломатический мир учесть это новое и крайне 
важное обстоятельство, как в 1656 году шведское (не очень 
значительное) войско вышло из Померании и, разбивши на- 
голову поляков (ополчение дух больших воеводств), вошло 
в Познань, откуда, безостановочно двигаясь, прошло прямо 
на Варшаву. Взявши Варшаву, шведы, под предводитель- 
ством самого короля Карла-Густава, преследуя по пятам бе- 
гущих поляков, вошли в Краков. Что все-таки дело не 
окончилось бесповоротным завоеванием Польши, что шведы, 
вследствие ряда дипломатических и стратегических сообра- 
жений, в конце концов, ушли, — это уже нисколько от по- 
ляков не зависело, и общего впечатления не изменило. Этих 
событий уже никто никогда в Европе не забывал. Ни Ян 
Собесбкий и «освобождение Вены», ни что другое уже не 
было в силах внушить доверие к силе и крепости Речи 
Посполитой. Если не для всего конгломерата германских 
государств, то для - одной из этих держав, для Пруссии, 
являлись перспективы самые заманчивые. Можно было, 
пользуясь шведско -польской враждой, отобрать и у Швеции, 
и у Польши земли, лежащие поблизости и населенные нем- 
цами; можно было мечтать и об отхвате даже чисто-поль- 
ских земель. После 1654 — 1656 г.г. польская болезнь уже 
не подлежала оспариванию; о смерти больного, конечно еще 
не было и речи, но предполагаемые, определенные историей 
и географией наследники начали с новым вниманием 
глядеть на соседа, неожиданная слабость которого так 
ярко обнаружилась. Ведь, уже через семь лет после Вест- 
фальского -мира политика Пруссии оказывалась живым, 
очень активным фактором, с которым сильно считались 
и Швеция, и Польша. Чего же нельзя было ожидать в бу- 
дущем? 

Восток являлся опять, как в конце средних веков, не- 
прочным, рыхлым, готовым обширным полем богатейших 
компенсаций за все потери Тридцатилетней войны; Польша. 

14 



должна была вознаградить Германию и за набеги и захваты 
Людовика XIV, и за иные, возможные в будущем, потери 
на западе. Уже с 1656 года оказывались возможными и моти- 
вированными те мечтания, которые, при всей их смелости, 
вое же были превзойдены действительностью в 1772, в 
1793, в 1795 годах, в эпоху разделов Польши. 

Таким образом, обстоятельства сложились так, что хотя 
Вестфальские трактаты (и оснабрюкский, и мюнстерский) 
оставались в юридической силе, они уже, спустя несколько 
десятилетий, перестали считаться пугалом, бедствием, по- 
зором. Западная граница была попрежнему слаба, но Фран- 
ция обыкновенно оказывалась несвободной и руки ее слиш- 
ком связанными Англией для прямых нападений; восток 
был готовою и нужною богатою добычею для обеих герман- 
ских великих держав — и старой, и новой, и Австрии, и 
Пруссии. И хотя был момент в этом 150- летнем промежутке 
между Вестфальским и Тильзитским миром, когда Пруссия 
чуть не погибла (я говорю о средних трех годах Семилет- 
ней войны), но, во-первых, она только потому погибала, что 
Австрия и ряд других германских держав торжествовали 
над нею вместе с Францией и Россией, а, во-вторых, после 
этого временного трудного периода Пруссия оказалась силь- 
нее, чем когда-либо прежде была: восток — Россия— ее спас, 
и восток — Польша— влил в нее вскоре после того новые 
жизненные силы и открыл пред нею новые горизонты. До 
польских разделов Пруссию иногда считали любезно ве- 
ликою державою; после разделов она в самом деле бесспорно 
стала в первой череде великих держав. 

Подводя в нескольких словах итоги всей эволюции Гер- 
мании от Вестфальского мира до конца ХѴПІ столетия, 
следует запомнить, как самое главное: 1) Вестфальский мир 
оставил германскому народу государственный суверенитет 
и не наложил на него новых финансовых тягот и цепей 
экономического порабощения; он окончил эпоху полного 
разорения и открыл период медленного восстановления и 
выздоровления. 2) В точном смысле слова катастрофою Вест- 
фальский мир был постольку, поскольку он предоставлял 
Германию, как вполне беззащитную жертву, на произвол 
французскому абсолютизму; постольку, наконец, поскольку 
узаконял и увековечивал полное раздробление и политиче- 
ское расчленение страны между несколькими сотнями мел- 
ких потентатов. 3) Политическая ситуация сложилась так, 
что победители (французы и шведы) не остались между со- 

15 



бою в длительном контакте, направленном к дальнейшему 
порабощению Германии; с другой стороны, уже спустя со- 
рок лет после Вестфальского мира, Англия сделалась не- 
устранимым и всегда готовым к бою врагом Франции, 
серьезно стеснявшим свободу действий версальского двора. 
Мало того, шведы, воюя с Польшей, а не с Германией, на- 
стойчиво ослабляя и унижая Речь Посполитую, тем самым 
уже с конца, если не со средины XVII столетия открывали 
пред германским восточным аванпостом— Пру ссиею— самые 
широкие горизонты усиления и хищнического, но быстрого 
земельного роста и обогащения. 

Катастрофа ХУІІ столетия для Германии была ката- 
строфою войны, тридцатилетнего разорения, но пс ката- 
строфою войны и мира, как разгром 1914—1919 г.г. Очень 
был тяжел и опасен для Германии Вестфальский мир; он 
заключал собою ужасное прошлое, но не гасил надежды и 
не убивал будущего. 

Было, кроме всего сказанного, еще одно условие, кото- 
рого не только нельзя забыть, но которое является глав- 
ною окраскою всего фона рассматриваемого события. Земле- 
делие и сельскохозяйственная промышленность, кустарные 
промыслы, первые шаги возникающего капитализма — вот 
что застаем мы в Германии второй половины XVII столе- 
тия. Первенствующей формою капитала являлась все еще 
земля; все еще население, в одних местах больше, в дру- 
гих — меньше, обеспечивалось туземными продуктами и ту- 
земными мануфактурными элаборатами; связь с иностран- 
ными державами не имела еще для Германии ничего гне- 
туще-необходимого, да и связь эта даже в худшие годы 
войны не была утрачена: сношения с самыми могучими в 
те времена экономическими организмами, в роде Голлан- 
дии, никогда не прерывалась, и нечего распространяться о 
том, что сейчас же по восстановлении мира торговые отно- 
шения могли воскреснуть в полной мере. Германия XVII 
века была беднее и самостоятельнее в хозяйственном 
отношении, чем Германия XIX века; Германия XIX века — 
беднее и самостоятельнее, чем Германия XX века. В 
так называемые «нормальные времена» мало кто интере- 
суется этою теснейшею связью между бедностью и незави- 
симостью, богатством и зависимостью страны от моря и от 
иностранной торговли. Германия 1648 года едва заметила, 
что к ней возвратилась полностью возможность восстано- 
вить довоенную торговлю с иностранцами; Германия 1919 г. 

16 



ощутила, как величайшее бедствие, что ей, несмотря на мир" 
не дано возможности это сделать. , 

Германия 1648 года чувствовала инстинктом и понимала 
разумом (и выражала это), что ее кормилицей была и оста- 
ется земля, и что эта земля не уменьшена сколько-ни- 
будь значительно; нужно только усиленно работать, чтобы 
опять расчистить и вспахать заброшенные и одичавшие пу- 
стоши. Германия 1919 года столь же твердо знала, что ее 
земля, при идеально поставленной обработке, не могла 
еще до войны прокормить всего населения, и что теперь, 
по миру, 20% пахотной площади этой земли отнято не- 
приятелем. 

Сколько веры в будущее и какая жизнерадостность в 
разросшейся агрономической литературе и увлечении ею в 
Германии второй половины ХУІІ века и всего ХѴШ сто- 
летия! И как нелепо было бы теперь ждать спасения 
Германии от изыскания лучших методов сельского хо- 
зяйства! 

Огромное крестьянство и численно небольшой рабочий 
класс в 1648 г. в своем пропитании и в своей работе все- 
цело зависели от немецкой земли, сырья, от немецких про- 
венансов, немецкого потребителя. Они могли не заметить, 
какой именно мир был подписан в мюнстерском епископ- 
ском дворце: для них было важно только, что отныне можно 
будет спокойно работать. В 1919 году трудящиеся массы 
Германии, в особенности же огромный рабочий класс, пред- 
чувствовали (а в 1920—22 г.г. узнали наверное), что спо- 
койно работать им еще долго не придется, что речи о сбе- 
режениях нет и быть не может, что отныне высшая цель — 
угнаться за ценами на продукты потребления, потому что 
мир, подписанный в версальском дворце, есть продолжение 
войны иными средствами, и что в самой работе своей 
они зависели, зависят и будут зависеть от чужого сырья, и 
от чужого потребителя, от сделавшегося чужим океана, от 
ставших трудно-доступными заморских рынков. 

IV. 

Как разгром Пруссии Наполеоном и полное, прямое или 
косвенное порабощение им Германии, так ^освобождение 
Пруссии и Германии в 1813 году окружены густою сетью 
легенд, толстым слоем паутины всевозможных хитросплете- 
ний и выдумок. 

2 17 



1 



Постараемся в данном случае «восстановить нраві 
факта», по прекрасному выражению одного замечательного 
ныне живущего, русского историка. 

«Подгнившее здание фридриховской монархии рушилосі 
от удара гениального завоевателя; но, познавши опасность 
Пруссия быстро обновилась, ободрилась, одушевилась (Фихтё 
берлинский университет, реформы Штейна и Гарденберп 
е*с.) и вот, могучим порывом 1813 года, освободилась от по 
рабощения». Таков захватанный трафарет казенного образца 
давно уже ставший привычною, стертою, разменного моне 
тою, вошедший в исследования, в университетские курсы, ] 
гимназические учебники. Продовольствуется этим трафаре 
том в Германии (да и не в одной Германии) и высшая, і 
средняя, и низшая школа, и верно еще долго так будет 
последние события в этом отношении ни на на йоту н« 
повлияли на германскую историографию. Не нами нача 
лось, не нами, очевидно, и окончится. 

Во всяком случае, трафарет этот, при всей стройности 
законченности и разработанности своей, имеет одно бес 
спорное неудобство: принявши его, мы лишаем себя ка 
кой бы то ни было возможности понять реальные факты 
уразуметь смысл событий 1806 — 1813 годов. В ходе нашеп 
анализа это неудобство, как читатель согласится, доволын 
существенное. Поэтому отбросим эту стертую монету в сто- 
рону и будем считаться только с фактами. 

При Иене и Ауэрштедте погибла, действительно, фрид 
риховская Пруссия, но вовсе не потому, что она сгнила 
и не только потому, что Наполеон был гениальным полко 
водцем, а Фридрих-Вильгельм III и герцог Браун швейгскиі 
были бездарны. За пятьдесят лет до Иены и Ауэрштедт* 
Пруссией предводительствовал Фридрих Великий, о кото 
ром -впоследствии всегда с восторгом отзывался сам На 
иолеон, а врагами Пруссии командовали либо ничтожества 
вроде Апраксина, либо, в лучшем случае, генералы до 
вольно способные, но годившиеся в ученики или помощ 
ники Фридриху, но не в соперники. Что касается пресло 
вутой «гнилости», то еще никто в точности (не отделы 
ваясь пустыми фразами) не указал, в чем именно Пруссш 
1806 года, потерпевшая разгром при Иене, была более «гни 
лою», чем Пруссия, напр.,1759 года, разгромленная самыі 
ужасающим образом при Кунерсдорфе? Фридрих Великий 
мечтавший к концу этого сражения быть убитым (і 
лишь случайно не убитый), долгими неделями думавший 

І8 



[то Пруссия безнадежно погибла, испытал за время Семи- 
іетней войны еще не один раз подобный ужас, прежде чем 
іечером одного зимнего дня день и ночь мчавшийся курьер 
іривез ему известие, что Елизавета Петровна скончалась, 
іто на престоле Петр Федорович, что все спасено, что 
$иявшая пред государством Прусским пропасть чудом за- 
крылась. «Могѣа 1а Ъезііа, тогѣо іі ѵепепо!» — с восторгом пи- 
ал король, любивший итальянские словечки. 

«Яд», смертельно опасный для Пруссии, действительно 
зразу был обезврежен. Фридрих Великий отлично знал, от 
яего спасла его судьба. Он никогда уже не осмеливался 
5ольше бросать вызова сильным соседям. Собственно, знали 
зб этой невозможности рисковать войною и оба его преемника. 
Разделы Польши, счастливо для Пруссии проведенные без 
зколько-нибудь крупных столкновений, вдохновили и толк- 
яули прусский двор на участие в антиреволюционной пер- 
вой коалиции 1792 года. Но и тут Пруссия первая вышла 
из коалиции, и базельский мир 1795 года впервые привел 
к признанию революционного французского правительства 
зо стороны берлинского двора, со стороны одной из евро- 
пейских монархий. В этот момент выход Пруссии из ко- 
алиции и признание, как тогда выражались, «цареубийц» 
законным правительством — произвели впечатление большого 
унижения и соблазна. Но понятное чувство осторожности, 
чувство грозящей смертельной опасности, не покидавшее с 
1763 года Фридриха Великого, возобладало в 1795 году при 
дворе его преемника. 

То же чувство не позволило Фридриху-Вильгельму Ш 
эсенью 1805 года примкнуть к третьей коалиции. Когда 
Александр I старался сломить боязнь короля убеждениями, 
просьбами, клятвами над гробом Фридриха Великого и дру- 
гими романтическими и прозаическими способами, он на- 
галкивался на непобедимое сопротивление. Человек те- 
рялся, робел, умолял не сердиться на его уклончивость, 
всею душою желал победы третьей коалиции, ненавидел 
Наполеона, терзался мыслью о раздражении и разочарова- 
нии Александра, — и все-таки на войну не решился. Он 
знал твердо, что в одном отношении он прав: для Алексан- 
дра поражение означает удар самолюбию и-только, для им- 
тератора Франца I поражение выразится в потере одной 
яши двух, или, на худой конец, трех провинций на западе 
іли юге, а для него, Фридриха-Вильгельма Ш, поражение 
равносильно политической смерти ПруссииЛ ибо Пруссии 

* 19 



отступать некуда. Но он только отсрочил неотвратимое. 
1806 году Наполеон сделал войну с Пруссией неизбежі 
вполне, и Фридрих-Вильгельм III послал свой сентяб] 
ский ультиматум Наполеону, когда тот уже привел в 
жение армию, предназначенную для вторжения. 

В то время, когда начиналась война, в распоряжении На 
полеона находились все население и все огромные матерв 
альные рессурсы Франции, Бельгии, всего Аппеннинског 
полуострова, Швейцарии, Голландии, почти всей западно: 
Германии; Саксония, Бавария, Вюртемберг, Баден были 
вассальных отношениях и в рабской покорности; Австри; 
еще не оправилась от Аустерлица и Прессбургского мире 
Россия обещала помочь Пруссии, но пока была еще далек 
и неготова. Население стран, уже тогда прямо или кос 
венно подчиненных самодержавной воле Наполеона, при 
близительно в четыре раза превышало население Пруссии 
сравнивать же экономические силы Пруссии с материаль 
ными богатствами всех этих наполеоновских владений можні 
было бы только разве для курьеза. При этих условиях і 
при этой дипломатической обстановке разгром Пруссш 
являлся делом предрешенным. То обстоятельство, что ар 
мия Наполеона была лучше организована, чем армия Прус 
сии, и что сам император был военным гением первой ве 
личины, обусловило, может быть, только молниеносност] 
прусского поражения; самое же поражение являлось безу 
словно неизбежным, и русская помощь от Пултуска д< 
Фридланда оказалась уже не продолжением франко-прусскоі 
войны, но совсем новою франко-русскою войною. Шатобриан 
как раз в 1806 году отправившийся в путешествие на во 
сток, по, возвращении своем суже не застал» Пруссии. Еп 
впечатление, переданное им в сМетоігез сГоиІгеіотЪе», был< 
общим впечатлением современников в первый момен г 
(но только в первый момент) после Тильзитского мира 
Пруссия, как суверенная держава, исчезла с лица земли 

Чем был Тильзитский мир для Пруссии? Только таі 
мы должны, в данной связи идей, ставить здесь вопрос; а ме 
жду тем ставить его так, значит исскусственно суживат] 
задачу. В тот день, когда оба императора сидели в павиль 
оне-на плоту, а король Фридрих -Вильгельм Ш, не пригла 
шенный, бродил по берегу Немана, ожидая решения неве 
домой еще пока судьбы своего королевства,— Пруссия иг 
рала в соображениях и планах Наполеона весьма подчи 
ненную роль.-Раздел Запада и Востока, вопрос о борьбе < 

20 



нглией, континентальная блокада, Польша, Константино- 
)ль— вот что занимало Наполеона. Он выкроил из Прус- 
ги Варшавское герцогство, часть Вестфальского королев - 
'ва, окончательно утвердил полную свою гегемонию во 
;ей Германии, ограничил право Пруссии содержать ар- 
ію (42.000 человек, как максимум контингента), наложил 
штрибуцию, фактически оставил за собою Данциг, при- 
дал принять континентальную блокаду, сделал Пруссию 
зоезжею дорогою для своих войск и чиновников (между 
ранцией и герцогством Варшавским), всенародно унизил 
ридриха-Вильгельма и Луизу, превратил Пруссию в вас- 
льное государство, трепещущее от одного только взгляда 
іадыки,— и перестал ею заниматься. 

Перестал ею заниматься. Просим читателя обра- 
гть внимание на эти слова. Катон Старший не перестал 
ниматься Карфагеном после второй Пунической войны, 
лемансо и Пуанкаре не перестали заниматься Германией 
)сле Версальского мира. 

В особом исследовании г ) мне пришлось уже констатиро- 
іть, что ни в качестве рынка сбыта, ни в качестве рынка 
ірья ни наполеоновская империя' для Германии, ни Гер- 
шия для империи большой роли не играли. В частности, 
Пруссией Франция была экономически очень мало связана, 
го касается континентальной блокады, то, во-первых, прус- 
гая промышленность (как и саксонская, и французская) 
•лько выиграла от изгнания английских конкурентов, а, 
і-вторых, наиболее тягостная сторона блокады, — недопуще- 
іе колониального сырья,— гораздо меньше угнетала Прус- 
то, чем, напр., Францию, так как контрабандный ввоз про- 
зетал на Балтийским море, да и очень практиковался на 
веской сухопутной границе. Чем было дальше от глаз На- 
>леона, тем грандиознее была роль контрабанды в хозяй- 
ъенной жизни подвластных ему стран. Далее. Финансовые 
іготы, возложенные на Пруссию (112 миллионов франков 
лотом), не удорожили жизни и не поколебали валюты на- 
чшько, чтобы хоть на один момент за все время между 
яльзитским миром и войною 1813 года положение стало 
эитическим. Эти тяготы были, при всей суровости Напо- 
юна к побежденным, соображены с экономическими силами 
раны. Валюта, конечно, пошатнулась, но далеко не был 

■ 5 ) „ВѳиІ8с1і-{гАпгб8І8с1іе \ѴігІ8сУіай8Ъег;іе1шпдеп гиг пароІеопізсЬеп 
ііі" (Вегііп. 1913)'. 

21 



достигнут тот предел болезни финансов, когда стало бы 
бесцельным делом накопление денежных знаков, и когда 
единственною формою помещения капиталов являлась бы 
немедленная покупка движимых или недвижимых ценностей. 
Государственный кредит пал, но за все 5 1 / 2 лет (1807 — 1813) 
сохранялось то, что было важнее всего для торговли и, во- 
обще, хозяйственной жизни страны: сравнительная устой* 
ч и в о с т ь денежных знаков, хотя бы и сильно павших в цене. 
Это была, конечно, относительная устойчивость, колебания 
были, однако, не крутые колебания от ночи к утру, как 
бывает с температурою у опасно больных, или с валютою 
Германии в 1922 — 3 году, но измерявшиеся месяцами, заметные 
по третям года, по полугодиям. Такие колебания не пре- 
пятствовали хотя бы небольшому коммерческому расчету 
и предвидению, без чего сколько-нибудь нормальная эконо- 
мическая жизнь была бы невозможна. Ничего подобного кон- 
вульсиям нынешней германской марки не было в 1807— 1813 г.г, 
и в помине. Словом, сказывалось, что контрибуция, которую 
потребовал Наполеон с Пруссии, была равна 112 миллионам 
франков при до-военном годовом бюджете Пруссии в ЮІ 1 ^ мил- 
лион франков (27 миллионов талеров золотом); а после ми- 
ровой войны потребовали 1 38 миллиардов золотом с Германии. 
до-военный годовой бюджет которой был равен з 1 /*— 4 мил- 
лиардам марок. 

При таких-то условиях жила Пруссия в годы наполеонов- 
ского ига. Погибло великодержавие страны, осталась бледна* 
тень, словесная шелуха даже от простого суверенитета, на- 
селение свелось к 9 миллионам человек, потеряны были хо- 
рошие пахотные земли. Но, во-первых, оставлена была воз^ 
можность более или менее спокойной хозяйственной жизни 
Во-вторых, не были уничтожены предпосылки к оздоровле 
нию финансов. В-третьих, что важнее всего, Наполеон вовс* 
Не поставил себе задачею после Тильзитского мира и далыш 
разорять, уничтожать и обескровливать Пруссию. В проти 
воположность Франции 1919 года, Наполеон ни в малейшеі 
степени не боялся Пруссии, в самостоятельное восстание е< 
он нисколько не верил,— и уже с 1810, а особенно с 1811 год? 
смотрел на прусское войско, как на будущую часть вассаль 
ной армии, которая по первому его приказу будет выста 
влена покоренными народами и станет под его знамена. Эт< 
обстоятельство оказалось в высокой степени благоприятный 
для Пруссии, Наполеон ее разбил, поверг на землю, окарнаі 
ее границы, привел в вассалитет — и оставил в покое. Н<| 

22 



^отому вовсе ой смотрел сквозь пальцы на возрождающуюся 
оенную организацию Пруссии, что прусские генералы и чи- 
[овники будто бы так уже ловко хитрили и скрывали дела 
вой, но потому, что прусская военная сила уже і 1 /^ года 
[о русского похода была в его глазах частью великой армии, 
[редназначенной для нашествия на Россию. Это был случай, 
согда сюзерен прямо заинтересован в том, чтобы вассал 
•казался в нужный момент в полной боевой готовности. Вес- 
іою 1812 года французский император посылал военных ре- 
(изоров для справок не о том, так лц слаба прусская армия, 
гак это требуется по букве Тильзитского трактата, но для 
іроверки, настолько ли она сильна, чтобы давать ей ответ- 
>твенные поручения в предстоящей войне против России. 
Гильзитские настроения продержались недолго. В июне 
807 года у Наполеона еще свежи были воспоминания о Прус- 
!ии, осмелившейся выступить против него за девять меся- 
цев до того. Но уже очень скоро Наполеон явственно решил, 
[то Пруссия для него вполне безопасна, армия же ее может 
гри случае пригодиться ему не хуже армии итальянской, 
юльской, голландской, баварской, саксонской, войск Рейн- 
ского союза или всякой иной вассальной военной силы. За- 
стивши это, вспомним теперь^ледующий эпизод. 

В декабре 1918 года, в марте 1919 года, позднею осенью 
:ого же 1919 года— у генерала Людендорфа возникала бре- 
довая идея о том, чтобы Франция начала войну против 
э оссии, — с маршалом Фошем в качестве верховного главно- 
командующего и с ним, Эрихом Людендорфом, в качестве 
тчальника фошевского штаба. Это была его мечта, и он 
іе стеснялся ее несколько раз высказывать, и думал, 
)чевидно, что он не компрометирует всенародно своих ум- 
ственных способностей, когда выразил (уже в 1920 году) 
корреспонденту газеты «Маііп», с самою серьезною миною, 
свою горькую обиду по тому поводу, что его «план» ничего, 
кроме иронии, не вызвал. «Идея» Людендорфа была не про- 
сто неосуществимою, она была именно бредовою, безум- 
ною фантазиею, порождением, достойным воспаленного мозга 
какого-либо из героев Эдгара По. Нас она тут занимает 
голько Для более яркого сопоставления дел после-тильзит- 
зких с делами после-версальскими. Наивная «хитрость» Лю- 
дендорфа заключалась в том, чтобы, напросившись на вас- 
зальную службу французскому милитаристскому течению, 
на этой почве как-нибудь незаметно обойти запретительные 
зтатьи Версальского мира и под шумок подготовить «воен- 

23 



ное возрождение» Пруссии. Не говоря уже о полной невоз- 
можности, в виду настроения рабочих масс в Германии 
и Франции, осуществить то, о чем он мечтал, — Людендорф 
обнаружил в данном случае еще и граничащее с полною 
умственною слепотою неумение разбираться даже в самых 
очевидных комбинациях: он не понял, что скорее французы 
пойдут на отмену всех прочих статей Версальского дого- 
вора, чем под каким бы то ни было видом позволят кос- 
нуться статьи, воспрещающей Германии иметь армию, пре- 
восходящую 100.000 человек, и другой статьи, воспрещаю- 
щей выводить даже эту ничтожную «армию» за пределы 
Германской республики. 

А после Тильзита уже скоро, как мы только что видели, 
стало осуществляться именно то, о чем так нелепо 
и бесплодно фантазировал после Версаля Людендорф: побе- 
дитель сам, по своей инициативе, решил, что прусская ар- 
мия будет во время будущей войны против России вспомо- 
гательною частью французских войск, причем она сохра- 
нит свою организацию, свои внутренние распорядки и своих 
генералов, — которые будут только поставлены под власть 
одного из императорских маршалов. ' 

Таким образом, оказалась у Пруссии возможность, на 
глазах Наполеона и не боясь его гнева, увеличивать и 
устраивать армию и приводить ее в боеспособное состояние. 

Между июньским днем 1807 года, когда был подписан 
Тильзитский трактат, и июньским днем 1812 года, когда 
великая армия стала переходить через Неман, прошло пять 
лет, и за эти пять лет прусское войско из жалкого сброда 
оборванных, запуганных, обезоруженных иенских беглецов 
превратилось снова в организованную силу. Это войско 
пока, в 1812 году, вместе с другими вассалами, должно 
было принять участие в войне с РоСсиею, затеянной Напо- 
леоном, но оно давало все права мечтать и надеяться на 
перемену обстоятельств, на то, что этою переменою удастся 
во-время воспользоваться. 

Мы говорили об экономическом и военном состоянии 
Пруссии после Тильзита. Это состояние было таково, что 
оно давало стране возможность жить, хотя и скромно, на- 
деяться, хотя и не очень заноситься в мечтах, налаживать 
внутреннюю жизнь, хотя с опаскою и с оглядкою, устано- 
вить с победителем сравнительно терпимые отношения, хотя 
и на началах полной покорности. Конечно, не могло быть 
и речи о восстании против Наполеона, и отчаянный шаг 

24 



Австрии в 1809 году остался, несмотря ни на какие уго- 
воры, неподдержанным. Пруссия в 1808, 1809, 1810, 1811, 
1812 годах не гнила, не свежела, не здоровела: она просто, 
жила и дожидалась своего часа. Она знала, что ее освобо- 
ждение либо вовсе не придет, либо придет в зависимости 
от общего перерешения всех европейских проблем; что все 
дело в международной ситуации и в дипломатии, и бли- 
жайшим образом, в неминуемом столкновении двух великих 
континентальных держав, — и больше ни в чем. Современ- 
ники это знали; потомки забыли и принялись сочинять 
поэмы в прозе о призывах Кернера и лекциях Фихте, о чу- 
додейственном омоложении «гнилой» страны, о шгог іеиію- 
пісыз. Баснописцы, в стиле нашего Михайловского-Данилев- 
ского, заполнили тогда, вскоре после наполеоновских войн, 
не только русскую, но и германскую историографию — и 
прочно утвердились в ней. 

V. 

Отмирание легенд происходит в исторических дисци- 
плинах в последние полвека довольно быстро, но некоторые 
предания обнаруживают поразительную живучесть. С какою 
неохотою, напр., средний образованный человек примирился 
с мыслью, что, при всех достоинствах Ликурга и Вильгельма 
Телля, ни спартанского, ни швейцарского героев никогда 
не существовало. Как медленно (и с какими рецидивами 
и возрождениями) разрушалось сказание о великодушном 
самопожертвовании французского дворянства в ночь на 
4 августа 1789 года. Легенду о «гнилости» Пруссии в 1806 г. 
мы уже рассмотрели, но еще упорнейшею легендою бес- 
спорно является предание о германской «освободительной 
войне» 1813 года. Бравая германская патриотическая про- 
фессура немало поработала для укрепления этой легенды, 
а народный учитель нового образца — над ее популяри- 
зацией. I 

В тот момент, когда русская армия, идя по пятам за 
отступавшим Наполеоном, показалась в прусских пределах, 
значительная часть германских государств состояла не за 
страх только, но и за совесть в союзе с завоевателем. Сак- 
сония, Бавария, ряд центральных и южных германских го- 
сударств отчасти уже получили, а отчасти чаяли получить 
в будущем от Наполеона ряд материальных благ. В самой 
Пруссии тяготились вассальным положением, но, до при- 

25 



хода русских войск, речи не было и быть не могло о не* 
медленном восстании против Наполеона. «Бег Кбпі^ гіеі иік 
аііе, аііе катеп» — таков любимый мотив легенды. На самоі 
же деле Фридриху Вильгельм III ни за что не хотел риско- 
вать войною с Наполеоном и уступил не потому, что якобы 
«народное движение» его увлекло, но потому, что ему оста- 
валось выбирать между войною против Александра (уже 
стоявшего с войсками в Пруссии) и войною против Напо- 
леона, который, по всем сведениям, раньше поздней весні 
1813 года не мог собрать новой армии и выступить в поход. 
Когда, к концу лета 1813 года, к союзу против Наполеона 
примкнула Австрия, когда неестественно огромное и не- 
естественно долго (для подобных сооружений) существо- 
вавшее здание наполеоновской всеевропейской гегемонии 
стало явно колебаться в самых основах своих, дело Пруссии 
было спасено. При России, Англии, Австрии, Швеции — 
Пруссия могла уже спокойнее смотреть на будущее, и прус- 
ская армия сыграла также свою роль в общем деле. Что 
без союзников она была бы раздавлена так же, как в 1806 году; 
что Пруссия воскресла исключительно в исторически 
неизбежном процессе крушения наполеоновской империи, 
это столь простая истина, что даже неловко на ней долго 
настаивать. Легенда сделала из всего этого йігог ѣеиѣоііісиз, 
который в могучем и гневном порыве сбросил иго корси- 
канца х ) еіс Можно прочесть томы и томы этого мифотвор- 
чества,— и узнать очень много о решающей роли лекций 
Фихте, о протестующем исконном германском духе и его 
победе над латинским (ѵѵеІвсЬе) безобразием и насилием, 
и почти ничего не услышать о значении двенадцатого, 
а не тринадцатого года для освобождения Германии. Все 
эти сказания особенно невозбранно и широко преподноси- 
лись не только большой публике, но и ученому миру 
в 1910 году по случаю столетнего юбилея берлинского уни- 
верситета и в 1913 году по поводу такого же юбилея Лейи- 
цигсюой битвы. 

Конечно, не освободившись от всех этих восторженных 
фантазий на германско-патриотические темы, нельзя и шагу 
ступить далее по пути научного анализа. Весь 1813 год, 



') Один из характерных образчиков см. у «критического» Лампре- 
хта:«. .. еіѣоЪ зіси сіѳг іигог іѳиіопісив, епівргап^ еіпе пеие ІіеИепгеіІ 
(іег ШИоп, (Іег Ког8е гит Ор?ег ПѳЬ Шѳиізсііе (іѳзсЫсМе, VI, 
348., Лад. 1904). 

26 



оДин из кровавейших годов всемирной истории, вся Европа 
с неслыханным напряжением сил боролась против Наполеона, 
уже пережившего гибель великой армии в России, — и все- 
таки долго не могла его одолеть и терпела тяжкие пора- 
жения в роде Люцена и Бауцена, — и в частности, чуть ли 
не после каждой неудачи король прусский с отчаянием 
заявлял, что он «уже видит себя опять на Висле». И кто 
скажет, что он был неправ в своем беспокойстве? Уйди 
Александр с поля битвы во время летнего перемирия, не 
примкни к союзу Австрия,— что сделала бы страна с девя- 
тимиллионным населением против все еще страшного заво- 
евателя? Но великое счастье Пруссии в том и состояло, ч-то 
всех этих неожиданностей не случилось и не могло слу- 
читься так же, как не могли продолжать дела своего 
отца и деда ни Людовик Благочестивый, ни затем Карл 
Лысый, ни Людовик Немецкий, так же, как не могли 
диадохи сохранить во всей целостности великое сооружение 
Александра Македонского. Империи Александра Македон- 
ского, Карла Великого и Наполеона по всей социологиче- 
ской природе своей не могли быть явлениями длительными. 
Много причин обусловили возможность их создания, но 
еще больше обстоятельств способствовали их разрушению 
и делали сколько-нибудь длительное их существование не- 
возможным. В частности, современники Наполеона склонны 
были с самого начала его эпопеи ждать неизбежной финаль- 
ной катастрофы. Сам Наполеон в разговоре с кардиналом 
Фэшем высказал мысль, что теперь он всесилен, но при- 
дет момент, и одолеть его, Наполеона, станет легко. Мать 
императора— Л етиция Бонапарте — не забывала, когда при 
ней говорили о могуществе ее сына, прибавлять с тревогою: 
«роигѵи цие сеіа сшге». Нужно только подождать, он сло- 
мает себе шею, — утешал Александр I Фридриха - Виль- 
гельма Ш, просившего о заступничестве. Князь Талейран, 
корифей дипломатической тонкости, обладавший непогре- 
шимо правильным инстинктом, в 1808 году, когда в самом 
деле вся Европа трепетала пред самодержавным владыкой 
Франции и либо была уже завоевана, либо ждала ежечасно 
нашествия и гибели, в самый момент эрфуртского свидания, 
не побоялся войти в тайную личную унию с Александром, 
так как он уже тогда не сомневался в неминуемости ката- 
строфы великой империи. Ни враги, ни друзья Наполеона 
не верили в возможность длительного существования воен- 
ного абсолютизма, управляющего территорией, которая на- 

27 



чинается в Антверпене и Гамбурге, а кончается в Анда- 
лузии, Калабрии, Апулии и на границе Ново-Базарского 
санджака; начинается в Лиссабоне и кончается в Данциге 
и Варшаве, где перманентно находилась часть военных сил 
Наполеона. От великих мира сего, названных мною только- 
что, до среднего обывателя, в роде беззаботного молодого 
московского жуира Булгакова, не желавшего ехать на ди- 
пломатическую службу в Париж* к блестящему, превосхо- 
дившему пышностью и роскошью двор Екатерины П, двору 
Наполеона, и просившегося в побежденную и покорную Вену, 
потому что в Вене — прочнее и спокойнее,— многие и многие 
современники грандиозной эпопеи выражали полную уве- 
ренность, что длительною она быть не может. 

Эта могущественная, инстинктивная уверенность сильно 
поддерживала дух угнетенной Пруссии в трудный период 
1807—1813 г.г. Люди размышлявшие ясно видели, что если 
в социально-экономическом строе Европы было очень много 
таких особенностей, которые необычайно облегчили Напо- 
леону возможность победы,— то самое несоответствие между 
его стремлением к абсолютному и всеевропейскому влады- 
честву и его же упорной тенденцией экономически эксплоа- 
тировать всю покоренную Европу в пользу одной только 
Франции, Все эти усилия строить по одному ранжиру на- 
роды и государства, ровно ничего общего ни по расе, ни по 
истории, ни по географическому положению между собою 
не имеющие, неминуемо должны привести и эту попытку 
«вселенской монархии» к такому же быстрому крушению, 
как и предшествующие, связанные с именами Александра 
Македонского и Карла Великого. И размышление, и инстинкт 
вели к одному и тому же умозаключению. При таких об- 
стоятельствах довольно безразличны были и гагог іеиіопісиз, 
и Фихте с его лекциями, и Кернер с его песнями, и сту- 
денты со своим патриотизмом, и Штейн с его германскою 
идеею, и Гарденберг с его реформами, и берлинский уни- 
верситет с его заданиями. Не потому погибла Пруссия, что 
якобы она так была «гнила» в 1806 году, и не потому она 
спаслась, что к февралю 1813 года она вдруг чудодейственно 
из гнилой обратилась в здоровую и цветущую. Всю эту ли- 
тературу давно пора выбросить, как негодный хлам. В 1813 г. 
эту поздоровевшую и помолодевшую Пруссию Наполеон бил 
при Люцене и Бауцене не менее страшно, чем он делал это 
в 1806 году с Пруссиею «гнилою», но на этот раз за Прус- 
сией стояла почти вся Европа, и, главное, дело происхо- 

28 



дило после гибели 600.000-ной армии в России и после не- 
скольких лет наполеоновского гнета в Европе. Момент, ко- 
торый в разговоре с^ кардиналом Фэшем предусматривал 
Наполеон,— наступил. Что бы ни делала Пруссия в 1813 г., 
все равно она должна была спастись. Упорствуй еще дальше 
король Фридрих-Вильгельм Ш, Александр I сделал бы с 
ним нечто в роде того, что в 1917 году сделал комиссар 
Антанты Жоннар с упорствовавшим королем греческим Кон- 
стантином. Угрозы в этом роде уже высказывались. Даже 
откажись Пруссия, как один человек, участвовать в войне 
против Наполеона, все равно, это могло бы задержать, но 
не изменить конечный исход войны, и та же Пруссия по- 
доспела бы к разделу добычи, как подоспела, несмотря на 
Бухарестский мир, Румыния в 1918 году. Вполне карика- 
турно было бы утверждать, что, весною 1918 года, в момент 
Бухарестского мира, Румыния была гнила, а в октябре и 
ноябре того же 1918 года она вдруг почувствовала приток 
молодых, идеалистических сил и ринулась на поработителя, 
полная праведного гнева, и в гордом порыве оскорбленного 
национального чувства и самосознания одолела врага. Но 
до сих пор многие не замечают такой же точно карикатур- 
ности в утверждении, что Пруссия в феврале 1813 года под- 
нялась и спаслась вследствие некоей внутренней, на нее 
нисшедшей благодати,— что бы под этою благодатью ни по- 
нимать: начатки ли реформ, иэ коих еще ни одна не 
успела к 1813 году войти даже в полную силу, или лекции 
в берлинском университете, или одушевление молодежи, или 
еще что-либо. 

И все эти небылицы рассказываются о той самой Пруссии, 
о которой только что, когда речь шла об Иене и Ауэр- 
-штедте, говорилось, как о государстве с совсем прогнившею 
системою, — причем забывают, что эта система и в 1813 г. 
была точь-в-точь такою, как в 1806 — 1807 г.г., ибо даже 
если бы важные намеченные реформы были уже в самом 
деле проведены, а не только намечены И провозглашены, 
все равно и форма правления, и весь административный и 
судебный быт, и все междусословные отношения, и поло- 
жение печати, и почти весь личный состав правящего ме- 
ханизма и высшей администрации, и открыто поддерживае- 
мые принципы отношений между властью и обществом, — 
словом все, дающее физиономию данному строю, осталось 
прежнее. В исторической лжи, которую мы тут отбрасываем 
прочь, есть свои наслоения, она образовалась далеко не 



сразу. Сначала, в первой половине XIX века умеренно-ли- 
беральная публицистика и либерально-националистическая 
историография, в цензурных условиях того времени, поль- 
зовались благодарною и безопасною возможностью поучи- 
тельно указывать власти предержащей на то, какие хоро- 
шие последствия бывают от доверчивого отношения к обще- 
ственным силам и от общественного воодушевления, от еди- 
нения власти с подданными. Потом, с конца пятидесятых 
годов этот мотив стал осложняться другим: «<Іег Веігешп^з- 
кгіе^» 1813 года стал изображаться в ореоле могучего, все- 
сокрушающего национального порыва, о нем стали писать 
в стиле другой легенды, тоже к тому времени во всех крас- 
ках радуги расцвеченной дилеттантами исторической науки 
и историческими беллетристами,— в стиле «восстания» про- 
тив Вара и римских поработителей. После 1870 — 71 г.г., ко- 
нечно, именно этот мотив возобладал окончательно, и 1813 г. 
вошел одним из ярких звеньев в эпопею борьбы против 
французов, против наследственного врага, «ЕгЪіеіпсГа». 

Нужно отдать справедливость социал-демократической 
историографии: она чуяла ложь и фальсификацию в этой 
легенде казенно-патриотического образца и иронически от- 
носилась к ней. Но и социал-демократическая критика, в 
конце концов, направилась не на всю фальсификацию в ее 
целом, но на одну лишь сторону ее: социал-демократические 
историки стали называть войну 1813 года «РйгзѣепЪе&еіип^з- 
кгіе^», войною за освобождение не германского народа, но 
германских государей от Наполеона, и усиленно под- 
черкивали неисполнение конституционных обещаний, дан- 
ных Фридрихом-Вильгельмом ІП и другими' государями в 
разгаре борьбы, и жестокую реакцию, воцарившуюся в 
Европе после Ватерлоо. Они разрабатывали тенденцию, ко- 
торая впервые была выражена Байроном в словах: «затем ли 
свергнули мы льва, чтоб пред шакалами склоняться?» Все 
это имело свои основания, свою публицистическую ценность. 
Но нас тут интересует, в ходе наших рассуждений, другое: 
мы должны подчеркнуть, что: 1) участь Пруссии всецело 
зависела от общей судьбы покоренной Наполеоном Европы 
и, другими словами, от долговечности его империи, со- 
зданной и поддерживаемой завоеваниями; 2) и инстинкт, и 
логика, и исторические параллели говорили современникам, 
что созданная Наполеоном великая империя будет непре- 
менно иметь короткий век; 3) Пруссия освободилась исклю- 
чительно в процессе общеевропейского восстания против 

зо 



Наполеона и крушения его монархии, но отнюдь не вслед- 
ствие каких-то благостных перерождений и чудодействен- 
ных перемен, будто бы происшедших в прусском народе и 
государстве между 1807 и 1813 годами. Общие причины, 
вся европейская констелляция были тут единственною 
реальностью; как последнее, внешнее выражение этих сил 
и условий, дипломатия чуть не привела Пруссию на 
край гибели в 1756 — 1761 г.г.; она же погубила Пруссию 
в 1806 — 1807 г.г.; она же спасла ее в 1813 году. 

Она же низринула Германию в пучину бедствий в 1914 — 
1919 г.г. 

От угрюмого, в два света, рефектория мюнстерского епи- 
скопата и от павильона двух императоров на неманском плоту 
перейдем теперь к зеркальному залу Версальского дворца; 
от германских катастроф ХѴПи XIX веков — к более страш- 
ной катастрофе XX века. 

VI. 

Между победоносным для Пруссии Губертсбургским ми- 
ром, закончившим Семилетнюю войну в 1763 году, и разгро- 
мом Пруссии в 1806 году, прошло сорок три года. Между 
Франкфуртским миром 1871 года, поставившим Германию 
на высшую степень могущества, какой она когда-либо до- 
стигала, и началом войны 1914 года, ввергшей Германию в 
пучину бед и приведшей ее к неслыханному политическому 
падению, прошло тоже сорок три года. Почему и фридри- 
ховская Пруссия, и бисмарковская Германия в своем ве- 
личии оказались явлениями настолько скоропреходящими? 
Все эти объяснения, достойные нравоучительных книг для 
юношеского возраста, о свежести Пруссии в 1763 году, о 
гнилости ее в 1806 году, о рецидиве свежести в 1813 году 
и т. п., становятся уже явно карикатурными, если попробо- 
вать применить их ко второму сорокатрехлетию, к периоду 
1871 — 1914 г.г. Если ни экономически, ни морально поко- 
ление 1806 года, попавшее под пяту Наполеона, не было 
нисколько слабее, или ниже поколения 1763 года, а интел- 
лектуально было даже гораздо выше людей, еще не знав- 
ших ни Гете, ни Шиллера, ни Лессинга, ни Канта, ни Гер- 
дера,— то уже подавно ни малейших оснований говорить о 
каком бы то ни было регрессе Германии 1914 года, сравни- 
тельно с Германией 1871 года, нет и быть не может. Напро- 
тив, всемирная история едва ли может указать еще один 

31 



пример такого неслыханно быстрого и непреодолимо могу- 
чего расцвета экономических сил страны, как именно в 
указанные 43 года; и притом этот экономический бурный 
прогресс с течением времени не замедлялся, а становился 
все быстрее: всякий, кто дал себе труд хоть раз взгля- 
нуть на статистику ввоза и вывоза, торговли внутренней, 
промышленности, как добывающей, так и обрабатывающей, 
сельского хозяйства, развития путей сообщения,— не станет 
спорить, что Германия 1890 года, при всем прогрессе своем, 
все-таки больше походит на Германию 1871 года, чем Гер- 
мания 1900 года на Германию 1890-го; и что Германия 1900 г. 
все-таки ближе к Германии 1890 года, чем к Германии 
1913 года. Это— в области материального прогресса. Ум- 
ственно — Германия блистала рядом грандиозных достижений 
в области техники, отвлеченной и прикладной науки, в 
области колоссального распространения знаний, демократи- 
зации их в лучшем смысле слова, поражала огромным по- 
вышением среднего уровня умственного развития всех 
слоев населения. В области моральной жизни, кроме про- 
винциального ворчания на вавилонский характер нового 
Берлина и кроме указаний на обычные и повсеместные от- 
рицательные явления, свойственные вообще новейшей утон- 
ченней капиталистической культуре, — ничего нельзя при- 
помнить, что свидетельствовало бы о каком-либо серьезном 
кризисе в этой области. В частности, начиная с маршала 
Фоша и кончая любым корреспондентом любой враждебной 
Германии газеты, за все время войны 1914—1918 г.г. все 
наблюдатели подтверждают, что немцы (и молодые, и пожи- 
лые возрасты) обнаруживали чудеса храбрости, самопожер- 
твования, удивительного героизма, стойкости. Имея слабых 
союзников, живших в значительной мере на их же счет, 
немцы боролись против союза всех величайших и сильней- 
ших держав земли, располагавших бесконтрольно и абсо- 
лютно всеми средствами земного шара, и выдерживали эту 
борьбу в условиях хронического недоедания и страшней- 
ших лишений, на положении тесно-осажденной крепости в 
течение четырех лет и трех месяцев. Этот факт — достаточно 
красноречивый ответ на все поползновения (они уже на- 
лицо) об'яснить поражение упадком моральных сил и, во- 
обще, мнимою моральною дряблостью страны. Германия 1914 г. 
была могучею, полною жизненных сил, здоровою в основе 
своей страною, имевшей за собою великие достижения, а 
перед собою великие возможности; страною, о блеске, силе 



32 






и величии которой в 1871 году не грезили— в этой степени — 
даже самые пылкие и необузданные патриотические мечта- 
тели, ни Феликс Дан, ни Детлев-фон-Лилиенкрон, ни 
Дройзен. 

Значит, нравоучительная и назойливо повторяющаяся и 
возвращающаяся ложь о гнилости и свежести, о морали 
победоносного поколения и безнравственности побежденного, 
о расцвете умственных сил у первого и об упадке их у 
второго, о хозяйственной прочности и развитии первого и 
ослаблении экономической деятельности у второго,— вся эта 
ложь, вызываемая, обыкновенно, бессилием анализирующей 
мысли, должна быть, в данном примере, отброшена прочь 
даже теми, кто ее же авторитетно повторяет в других слу- 
чаях, когда она не так бросается в глаза и не имеет уж до 
гакой степени карикатурного вида (оставаясь, впрочем, и 
во многих других случаях ложью и выдумкою от начала 
цо конца). 

Германия погибла потому, что ей пришлось меряться 
силами с экономическими и политическими соперниками, 
оставаясь в том же опаснейшем положении, в каком она 
прожила всю свою новую историю, в положени центра, 
борющегося против сложной, могущественной, пестрой пери- 
ферии, в положении борца, которому некуда отступать, 
и который поэтому рискует не простым поражением, но 
политическим существованием; на этот раз опасность усу- 
гублялась в неслыханной степени тем, что столкновение 
состоялось в такой исторический период, когда капитали- 
стический прогресс необычайно связал и сблизил все страны 
света. В эпоху Тридцатилетней войны Германия была цент- 
ром, а на периферии были ее противники — Франция, Дания, 
Швеция, в резерве в качестве вечной опасности — Турция. 
При Наполеоне — периферией была наполеоновская империя 
с ее вассалами, охватывавшая Пруссию с запада, юга, 
отчасти с севера, а после Тильзита и с востока (герцогство 
Варшавское и Данциг). Но в последнюю великую войну 
против того же, почти, центра, что и в Тридцатилетнюю 
войну (Германия и Австрия), подкрепленного уже очень 
ослабленною Турцией и третьестепенным, изнуренным не- 
сколькими предшествовавшими войнами и поражениями, бол- 
гарским государством — боролась периферия, охватывавшая 
собою почти весь земной шар. К анти-германской коалиции 
приставали быстро и охотно государства, с которыми либо 
ничего общего Германия не имела, либо никогда никаких 

33 



враждебных помыслов против них не питала. Они становиі 
лись на сторону врагов Германии именно потому, что 1 
4 августа 1914 года, когда Грей послал в Берлин своі 
ультиматум, а особенно с 2 апреля 1917 года, когда СоедиЗ 
ненные Штаты вступили в войну, Германия явственно пре] 
вратилась в маленький центр, который непременно буде] 
рано или поздно раздавлен чудовищно-огромною перифѳ] 
рией. Мало того: логически неоспоримо было и то, чт| 
если бы даже, каким-нибудь невероятным случаем, этоі 
маленький центр и уцелел, — как уцелела невероятны» 
случаем Пруссия в Семилетнюю войну, — то все равно, I 
мировом, заокеанском, вообще, вне-европейском влиянии этог| 
центра уже речи быть не может. Что политическая радиаі 
ция, военное и дипломатическое влияние этого центра уже 
не пробьтіся сквозь огромную толщу враждебной периферии 
ни в Америку, ни в Африку, ни в Австралию, ни даже і 
Азию, ибо, вообще, получить сносный мир, т. е. сохранит! 
свой суверенитет, избавиться от контрибуции и вернуті 
хоть половину своих довоенных колоний Германия сможеі 
(если сможет) только путем полного отказа от Бресту 
Литовского и Бухарестского миров, это тоже было ясщ 
даже весною 1918 года, когда Германии еще «везло». И этб 
еще при самом счастливом, волшебно-счастливом пово- 
роте судьбы в сторону Германии. Еще задолго до того дня| 
«черного дня в истории германской армии», как говориі 
Людендорф в своих воспоминаниях, еще до 8 августа 1 
1918 года, когда англичане между Анкром и Авром про-] 
рвали германский фронт, и началось великое отступление 
германских армий из Франции, то отступление, которое; 
непрерывно развиваясь, кончилось через три месяца сдачею 
Германии, без всяких условии, на милость победителей, -н 
еще до начала этого неслыханного крушения периферия 
твердо знала уже, что она победила, что Германия во в с я-| 
ком случае снята со счетов во всем свете, кроме Европы. 
После 8 августа стало ясно, что катастрофа еще страшнее, 
что Германия будет снята со счетов и в самой Европе. 

Но и этим еще катастрофа не окончилась. Когда после- 
довала в сентябре и октябре безусловная сдача Антанте на 
капитуляцию всех союзников Германии, когда центр пре- 
вратился в маленькое пятнышко на глобусе, а периферия 
грозила оказаться в ближайшем будущем с одной стороньз 
на Рейне, и с другой стороны у Дрездена, когда артил- 
лерия Антанты стала, не щадя и не считая снарядов, с 

34 



яростью, невиданной ли в верденских, ни в соммских, ни 
даже в эпических весенних боях того же 1918 года, сме- 
тать все на своем пути, и союзники, следуя по пятам за 
гонимыми канонадою немцами, начали приближаться пятью 
колоннами к Рейну, — тогда была поставлена врагами на 
очередь дня окончательная задача: германская воля должна 
быть парализована не только на земном шаре и не только 
в Европе, но и в самой Германии; не только в настоящем, 
но и в будущем; Германия должна перестать быть суб'ек- 
том и превратиться исключительно в об'екта международ- 
ной политики. И в один из тех дней, когда эта мысль стала 
окончательно крепнуть среди вождей Антанты, но еще 
встречала между ними некоторое противодействие (среди 
военных— Першинг, Смуте, среди дипломатов — Вильсон),— 
5 октября 1918 года к статс-секретарю Лансингу приехал 
швейцарский посланник в Вашингтоне и передал только- 
что полученную ночную телеграмму с просьбою доложить 
ее немедленно президенту Вильсону: принц Макс Баден- 
ский, вновь назначенный канцлер Германской империи, про- 
сит президента о перемирии, — и ждет ответа... 

Неестественное, страшное напряжение, державшееся 
больше четырех лет, окончилось; пружина на которую давил 
своею тяжестью почти весь земной шар, наконец, слома- 
лась; сон славы и величия, в котором жила страна со вре- 
мен Бисмарка, — рассеялся; Германия рухнула к ногам побе- 
дителя. 

VII. 

Ясно ли сознавали в Германии все значение обращения 
'к Вильсону и последовавшей затем телеграфной с ним пере- 
писки? Макс Баденский, которому Людендорф не давал ни 
отдыха, ни срока, требуя скорейшей отправки первой теле- 
граммы Вильсону, понимал, — и высказал в последнем, перед 
отправкою телеграммы, запросе в главную ставку, — что 
дело идет об утрате Эльзас-Лотарингии и других очень 
больших территориальных потерях. Но отдавал ли он себе 
ютчет в том, что на карту поставлено нечто гораздо боль- 
шее,— суверенитет, фактическая самостоятельность побежден- 
ного народа? Может быть, и сознавал, хотя потом он утверж- 
дал, что не предугадывал еще тогда всего ужаса Версаль- 
ского мира. Во всяком случае, победители с первых же 
шагов не оставляли желать ничего в смысле полной откро- 

3 * 35 



венности. «В сознании, что всеобщий мир зависит теш 
от того, чтобы говорили ясно и действовали искренно 
определенно, президент считает своим долгом, не смягчая 
резких выражений, высказать, что народы не питают и нѳі 
могут питать доверия к тем, кто до настоящего времени 
руководил германскою политикою, а также подчеркнут^ 
еще и то, что, при заключении мира и попытке положите 
предел бесконечным страданиям и несправедливостям этой 
войны, правительство Соединенных Штатов может вестві 
переговоры только с представителями германского народа! 
которые одни могут служить лучшею, нежели господствую! 
щие властители Германии, гарантией истинно - конституі 
ционного поведения. Если бы пришлось вступить в пере? 
говоры с военными диктаторами и монархическими авто* 
кратами Германии, то нам и впредь при урегулирований 
международных обязательств германского народа пришлось бы 
иметь дело с ними же. При таких условиях Германия на 
может вести никаких переговоров о мире, и она должнггё 
сдаться». - 

Германия прочла это вечером 24 октября 1918 года, в 
конце третьей и последней ответной ноты Вильсона. Это 
был приказ безотлагательно свергнуть Вильгельма II с 
престола. 

Впоследствии в Германии высказывалось убеждение, что 
третья нота Вильсона была пробным шаром, ЪаІІоп ^'еззаіа 
если немцы исполнят приказанное, значит они уже готовы 
отдать даже свой суверенитет, лишь бы получить мир; если 
откажутся, значит никакого вмешательства во внутренние» 
дела они и впредь не потерпят. Но это — версия, явно пущен-] 
ная в ход правым, монархическим лагерем. Никаких факти-| 
ческих подтверждений и никаких логических соображений 
в пользу этого мнения привести нельзя. Во-первых, лихо-] 
радочно поспешное, в несколько дней совершенное преобі 
разование в первые октябрьские две недели всего государ-| 
ственного строя Германии в демократическом стиле с явноюІ 
и ничуть не скрываемою целью угодить этим Антанте уже] 
само по себе было приглашением сделать германскую вну- 
треннюю политику предметом мирных переговоров; во-вто-І 
рых, ведь это спустя два-три года после всех событий раз- 
грома можно было убивать Эрцбергера и Ратенау и лгать 
в глаза себе и другим, что если бы не революция, то война 
окончилась бы благополучно, — тогда же, в октябре и ноябре 
1918 года, события еще были слишком красноречивы. Между 

36 



Вильгельмом, на котором лежала кровавая вина больше, чем 
на ком-либо из отдельных людей, и Карлом Либкнехтом, 
который, презирая тюрьму и смертную опасность, громко 
изобличал этого самого Вильгельма еще в первые годы 
войны в кровавой вине, — нужно было провести выбор, и 
многие, даже не разделявшие программы Либкнехта во 
всей ее полноте, все-таки чувствовали себя в октябре и 
ноябре ближе к нему, чем к Вильгельму. Трудно себе пред- 
ставить, что Вильгельм мог бы уцелеть на престоле даже 
и без третьей ноты Вильсона. Эта нота была лишь послед- 
ним толчком, ускорившим движение трона Гогенцоллернов, 
уже валившегося в пропасть. Наконец, никаких пробных 
шаров союзникам уже не требовалось. Мириада фактов и 
самых отчетливых впечатлений свидетельствовала в эти 
последние дни пред перемирием, что Германия лишилась 
сразу и надолго всякой способности к моральному и мате- 
риальному сопротивлению. Оставалось только оформить 
сдачу на милость победителя. 11 ноября 1918 года в вагоне 
маршала Фоша это и было сделано Эрцбергером, Оберн- 
дорфом, Винтерфельдом и фон-Ванселовом. Германия сдала 
оружие, — и, связанная по рукам и ногам, должна была 
ждать долгие месяцы своего окончательного и безапелля- 
ционного приговора. 

Остановимся прежде всего на том, что уже эти прели- 
минарные обстоятельства ставили Германию в такое поло- 
жение, в каком она не была ни пред Вестфальским, ни 
пред Тильзитском миром. Прелиминарные переговоры, при- 
ведшие впоследствии к Вестфальскому миру, затеялись 
еще в 1642 году, за шесть лет до подписания трактата; 
война продолжалась своим чередом еще шесть лет, пока 
і дипломаты с'езжались, раз'езжались, торговались, притворно 
; ссорились и притворно мирились. Нелепое, растерянное пред- 
ложение графа Буриана, сделанное от имени Австрии 14 
сентября 1918 года, — начать «необязывающие» беседы по 
поводу будущего мира, — конечно, провалилось, даже не 
удостоившись делового рассмотрения со стороны Антанты, 
:уже вполне уверенной в тот момент, что центральные дер- 
іжавы погибают. Итак, то, о чем Габсбургский дом только 
помечтал 2 — 3 суток, в сентябре 1918 г. (пока не пришли 
известия из Лондона, Парижа и Вашингтона), этот самый 
Габсбургский дом получил, едва только выразил желание, 
в 1642 году. Далее. Все последние шесть лет Тридцати- 
летней войны, вплоть до подписания трактата, «необязы- 

37 



вающие» беседы дипломатов шли параллельно с непрекра- 
щающимися военными действиями. Самые переговоры были 
переговорами не только между одними победителями, но между 
победителями и побежденными. Что касается Тильзитского 
мира, то он был заключен через тринадцать дней после 
последней победы Наполеона при Фридланде. Правда, в эти 
тринадцать дней разбитая на- голову Пруссия почти не была, 
допущена к участию в переговорах, но у нее был деятельный 
и влиятельный адвокат — Александр I. В прямых интересах 
Александра было отстоять Пруссию от окончательного уни-і 
чтожения; в прямых интересах Наполеона было пойти на 
некоторые уступки Александру в этой области, чтобы со- 
здать из него нового союзника для себя и нового врага для. 
Англии. 

Теперь, в 1918 году, все было по другому. 1) Победитель 
согласился начать переговоры только тогда, когда побежден- 
ный обратился непосредственно к нему с мольбою о пере- 
мирии. 2) Самое перемирие было тем верховным благом, 
для достижения которого побежденный готов был решительно 
на все, и победитель это определенно знал. 3) Условия 
перемирия выводили Германию из числа держав, у- которых 
есть хоть тень возможности оградить впредь силою свои 
интересы, что бы и кто бы с нею ни делал. 4) Ее враги 
были в вопросе о немедленном и окончательном обезору- 
жении Германии вполне между собою согласны; так же точно 
были они между собою единодушны в решении не допус- 
кать Германию до переговоров, а просто продиктовать ей 
будущий мир. 5) Революция, происходившая в это время в 
Германии, не внушала ее победителям доверия, так. как в 
Эберте, ІПейдемане, Эрцбергере, Давиде и др. они усматри- 
вали «германских шовинистов», во время войны поддержи- 
вавших всецело императорскую внешнюю политику. 

Такова была обстановка, при которой, приветствуемый 
несметными толпами, громом пушечных салютов и звоном 
всех церковных колоколов, президент Соединенных Штатов 
13 декабря 1918 года в'ехал в Париж, и начались совеща- 
ния трех человек, в руки которых перешла теперь на крат- 
кий, но важный момент власть над судьбами большей части 
стран земного шара. Прежде всего они должны были решить 
участь Германии. Только эта сторона их работы нас и будет 
тут интересовать. 

Александру была нужна Пруссия, как будущая опора 
против Наполеона, как политическая величина. Ллойд- 

38 



Джорджу и Вильсону Германия нужна была, как экономи- 
ческая, но ни в каком случае не политическая 
ценность. И Англия, и Соединенные Штаты не хотели 
позволить поверженному врагу обзавестись опять армиею, 
флотом, самостоятельною обороною, активною дипломатиею. 
В этом они были совершенно согласны с Францией. В 
один мартовский вечер Вильсон и Ллойд-Джордж узнают, 
что маршал Фош подал свое мнение о необходимости огра- 
ничить в будущем германскую армию 200.000 человек. Двести 
тысяч — так двести тысяч, они оба не препятствуют. Но вот, 
спустя дня два, они узнают, что Клемансо счел Фоша слиш- 
ком в данном случае либеральным, и что он желает огра- 
ничить германскую армию одною сотнею тысяч человек. 
Вильсон и Ллойд- Джордж и с этим согласны. Когда про- 
шел этот параграф и все остальные, за ним следующие и 
ставящие Германию навсегда под самый детальный, актив- 
ный и ежедневный контроль победителей, когда была обеспе- 
чена полная невозможность для Германии каким бы то ни 
было способом обойти эти запреты, — дело было сделано. 
Германия, как активная величина, не только в настоящем, 
но и в ближайшем, а может быть, и в более отдаленном 
будущем, перестала существовать. Заметим, что Наполеон 
в Тильзите оставил Пруссии с ее 9 милл. подданных — 
42000 солдат; союзники же в Версале — ограничили армию 
Германии с ее 5 7 У* милл. граждан лишь 100.000. Еще 
легче прошло полное обезоружение Германии на море. Еще 
легче— отнятие у нее торгового флота и стеснение права 
строить суда (обязательством отдавать часть новопостроенных 
судов союзникам). Еще легче — полное и постоянное 
обезоружение всех границ и обнажение пятидесятикило- 
метровой полосы на восток от Рейна, и интернационали- 
зация как морских портов, так и рек Рейна, Эльбы, Одера, 
Вислы, И, совсем уже без прений, в полчаса, Германия была 
навеки (т.-е. пока существует Версальский договор) лишена 
права распоряжаться своею таможенного цолитикою: ее по- 
бедители навсегда получили все права наиболее благопри- 
ятствуемой стороны без взаимности, т.-е. сохраняя 
право, если пожелают, вовсе изгнать германские товары со 
своих рынков. Наконец, в число 440 статей договора его 
редактор Андрэ Тардье, по приказу Клемансо и по настой- 
чивым указаниям тогдашнего президента республики Пуан- 
карэ, включил целый ряд параграфов, примечаний, прило- 
жений и оговорок, нарочно так изложенных, что в любой 



момент и без особого напряжения юридической мысли Фра* 
ция может начать военную экзекуцию Германии. 

-Когда все это происходило, Ллойд -Джордж и Вильсоі 
не протестовали. Они поднимали голос против Клемансс 
только тогда, когда речь шла о территориальных измене- 
ниях, о плебисците в Силезии и т. д.; как будто уничто- 
жение суверенитета Германии не было важнее и страшнее 
для побежденной страны, чем все остальное! 

7 мая 1919 года приглашенной в Версаль германскоі 
делегации был вручен текст договора. Когда на другой день 
Германия узнала его содержание, возмущение и отчаяние 
овладели всеми классами и всеми политическими партиями. 
Ведь стихийная радость по поводу окончания войны была 
пережита после перемирия, в ноябре; теперь же проявля- 
лось одно только отчаяние, одна растерянность. Долго вчи- 
тывался я в статьи немецких газет того времени и с любо- 
пытством замечал, что они очень много говорят о потере 
семидесяти тысяч квадр. километров земли (тогда еще не 
учитывали некоторых позднейших потерь по плебисцитам,— 
Германия в общем потеряла 74.756 кв. километров), об 
утрате 5—6 миллионов сограждан (на самом деле Германия 
потеряла около 1 1 Ь миллионов,— 7.375.560 чел.), говорили 
о потере всех колоний, всего будущего, связанного с вы- 
строенною на немецкие деньги Багдадскою дорогою, которая 
тоже целиком и без возмещений перешла к неприятелю, 
о грозящей .неслыханной контрибуции (тогда еще в точ- 
ности не определенной), — но сравнительно мало писали о 
главном. Армия в 100.000 человек? Потеря права набирать 
ее иначе, как по найму на 12 лет? Потеря права иметь 
главный штаб и заводить тяжелую и даже среднего калибра 
артиллерию? Потеря права пускать эту «армию» в ход вне 
пределов Германии (т-.-е., иначе, потеря права «даже мечтать 
о новых колониях»)? Это все нехорошо, но что же делать, 
да и все равно, антимилитаризм во всем свете ~ растет, дру- 
гие (т.-е., победители) тоже должны будут приступить к раз- 
оружению. Обязанность отныне допускать товары победи- 
телей к себе без права ввозить к ним, если они не пожелают? 
Ограничение права распоряжаться финансами, пока не уп- 
лачена контрибуция? Это все временно. Так утешали себя 
те, кто совсем безутешно оплакивал потери территориаль- 
ные. И относительно всех этих зловещих оговорок и угроз 
(«если Германия не выполнит»...) — тоже в первый момент, 
оглушенные павшим ударом, многие не задумывались, и 

40 



уже тогда раздался оптимистический, три Года затем про- 
существовавший лозунг: «Англия и Соединенные Штаты 

' должны были уступить Клемансо на бумаге, но на деле они 
ему не позволят губить Германию окончательно». Только 
три течения в Германии (среди социалистов — независимые 
социалисты и коммунисты, а среди буржуазных партий— 
так называемые КовШепЫ-РоІійкег во главе с Георгом 
Бернгардом, главным редактором «Ѵеввізспе 2зі1дііэ§») не 
переставали вполне отрицательно относиться к этим упова- 
ниям на англо-саксонскую помощь. 

Когда 28 июня 1919 года под прямою угрозою уже на- 
чавших маневрирование французских войск пришлось под- 
писать, -наконец, Версальский трактат, германская пресса 
особенно запестрела трафаретными утешительными теле- 
граммами о том, что «Мапспезѣег О-иэгйіап» негодует на Кле- 
мансо и обещает английскую поддержку в реализации до- 
говора... Словесный дурман несколько заглушал острую 
боль, потому что непосредственное чувство говорило о со- 
вершающихся похоронах. «Баз сіеиізсЪе Ѵоік зіепЪ ап зеіпет 
Ѳ-гаЪе», сказал тогда же министр Шейдеман в Националь- 
ном Собрании, — и никто не возразил ему. Но жить с этою 
мыслью было тяжело. И опять, и опять возобновлялись фан- 
тастические надежды. Англия недовольна, Англия по- 
может... 

Отчего этого не случилось? Отчего оказалось ложью и 
газетною словесностью все, что писал «Мапсііевіег Сгііагсііап»? 
Отчего и сам Ллойд-Джордж, и Вильсон оказались в поло- 

.жении крыл овского повара, при всех попытках остановить 
французов, хотя они твердо знали, что интересы их стран 

гв известной мере связаны с экономическим возрожде- 
нием Германии? 

Расчленим этот вопрос. Сначала зададим себе и читателю 
такую задачу: как могли бы Англия и Америка помочь 
Германии, теснимой французами? Тогда уже легко будет 
ответить и на другое: почему ни Англия, ни Америка не 

; пошли на те жертвы, которые были нужны, чтобы спра- 
виться сначала с Клемансо, потом с Мильераном, наконец, 
с Пуанкарэ. 

В том умственном столпотворении, которое породила ве- 
ликая война, наблюдается странное явление: не только пуб- 
лицисты, но и ответственные политики сплошь - и - рядом 
опускают в своих заявлениях и соображениях часто самые 
важные звенья. Бывало это и во время войны, и особенно 

41 



в Германии. Напр., бывший статс-секретарь Циммерман так 
и не мог ответить сколько - нибудь членораздельно на 
горестный вопрос, столько раз ему задававшийся в след- 
ственной комиссии Национального Собрания: как мог он 
думать в 1917 году, затевая свою нелепую переписку с Мек- 
сикою, что ему удастся склонить Мексику, а заодно уже 
и Японию (зіс!) к внезапному нападению на Соединенные 
Штаты? Ему хотелось так думать, вот он и поделился 
своими мыслями с Мексикой (а заодно уже с Вильсоном, 
которому удалось перехватить письмо Циммермана, и ко- 
торый опубликованием этого письма склонил окончательно 
еще колебавшуюся часть общественного мнения к войне 
с Германией). Точно так же хотелось в 1919, 1920, 
1921 г.г. верить, что Англия и Америка помогут, а как 
они могут помочь, — об этом думалось мало, неохотно и не- 
брежно. Между тем, это и есть сердцевина вопроса. ПоМочь, 
т.-е. удержать Францию, можно было только насильствен- 
ными мерами, т. е., либо войною, либо крутыми репресса- 
лиями, финансовыми и таможенными. Ни то, ни другое не 
было в данном случае возможно. Америка, как активный 
фактор, отпала уже в 1920 году, когда сенат окончательно 
отказался ратифицировать Версальский догрвор. Да и, 
вообще, в экономическом спасении Германии Соединенные 
Штаты были заинтересованы вовсе не в такой жизненной, 
острой степени, чтобы помышлять о каких-либо суровых 
или даже и несуровых репрессиях против французов. 
В частности, промышленные магнаты заатлантической рес- 
публики определенно радовались отчаянному положению, 
в какое попала Германия. Правда, финансовый (а не про- 
мышленный) капитал Америки искал себе помещения и 
очень хотел заработать на «помощи> Германий, — но, при 
этой двойственности на верхах капитализма, решение се- 
ната возымело значение окончательного приговора: невме- 
шательство в европейские дела стало лозунгом. 

Оставалась Англия. 

Бесспорно, Англия существенно была заинтересована в 
том, чтобы Германия как можно скорее сделалась прежним 
огромным рынком сбыта для английских товаров и пере- 
стала неодолимою дешевизною своих провенансов (происхо- 
дящею от общего финансового разорения и неслыханного 
падения марки) забивать английский рынок и лишать этим 
работы английские заводы. Но как остановить обесценение 
марки, последовательно и умышленно производимое фран- 

42 



цузскою политикою?. Воевать с Францией? Курьезно, что 
- некоторые немецкие газеты носились и с этою мыслью (в 
1920 году, потом перестали). И об этом говорили взрослые, 
серьезные люди, те самые, которые тут же (и вполне спра- 
ведливо) утверждали, что английский рабочий больше во- 
евать, вообще, не хочет. Почему же он захочет воевать с 
I французами? Каким лозунгом его поднять на эту новую, 
I страшную бойню? Тем, что нужно заступиться за Герма- 
I нию, с которой только что Англия воевала не на жизнь, а 
; на смерть больше четырех лет? Такие политические мета- 
морфозы мог проделывать в средине ХѴІП века Петр Ш, 
I да и то в тогдашней России, да и то поплатился троном и 
I головою, или безумный Павел I, разделивший участь отца, — 
.но советовать подобную политику в 1920 или 1921 г. Ллойд- 
Джорджу было, по меньшей мере, наивно. Но, если не 
война, тогда что же? Ничего. Все остальное— ноты, кон- 
ференции, свидания премьеров и т. п. — все это . было ни к 
чему. Допустивши в Версале Францию лишить Германию 
всякой военной силы и всякой возможности самозащиты, и 
даже тени возможности воскресить эту силу, лишивши ее 
даже средств внешне поддерживать фактически достоин- 
ство суверенного государства, — Англия должна была счи- 
таться с создавшимся положением. Этого не было ни 
после Вестфальского, ни после Тильзитского мира: после 
Вестфальского, — через несколько лет и Габсбургская монар- 
хия, и отдельные части Германии, вроде Пруссии, были 
уже Мпйпі88Шіі§, «способны к союзам», уже влияли на 
I европейское равновесие; во время и после заключения Тиль- 
I зитского мира— Пруссия нужна была Александру, потом 
• : понадобилась Наполеону, потом опять Александру. После 
Версальского мира— Германия оказалась, как военная 
союзница, никому не нужна. Всякий, защищающий Гер- 
манию после Версальского мира, должен наперед знать, что 
он осужден рассчитывать только на себя самого, что 
сама подзащитная страна бессильна даже пальцем поше- 
велить, чтобы помочь себе. АЪезІ О-егтапіа! Она есть, когда 
, нужно с нее требовать платежи; она есть, как должник, за 
которым числится долгу 138 миллиардов марок золотом; ее 
нет, когда приходится подсчитывать силы, необходимые для 
уничтожения или хотя бы изменения Версальского дого- 
вора. Значит, теоретически рассуждая (о практическом рас- 
смотрении этого фантастического случая и речи никогда 
не подымалось), предпринимая войну с Францией для за- 

43 



щиты Германии, Англия должна была бы снарядить мил- 
лионную армию и устроить дессант на северном побережья 
Германии, а оттуда уже огнем и мечом идти на францу- 
зов, которые (по исчислению германского генерала Тренера) 
через 15 дней после начала кампании войдут в Берлин. 
Собрать во-время, устроить, вооружить собственную армию 
Германия не успела бы ни в каком случае; англичанам 
пришлось бы от побережья итти внутрь страны, уже сплошь 
занятой французами и бельгийцами (которые связаны фор- 
мальным военным союзом с Францией). Чем бы ни окончи- 
лась подобная война, Англия должна была бы понести 
огромные жертвы. Ясно, что на эти жертвы никто в Англии 
никогда для такой целине согласится, хотя бы и была 
полная надежда на конечную победу. 

Война между Англией и Францией — до полного аб- 
сурда невозможна, пока дело идет только о по- 
мощи Герма ніи. 

Теперь перейдем к другой гипотезе, о которой мало го- 
ворят, но на которую много намекают в правой герман- 
ской прессе: война Германии против поработителей. 

В Германии ныне числится после всех потерь 57.550.400 
человек. Во Франции и Бельгии теперь 41*/г мил.4-7 1 /2=49 м. 
человек. Обе эти страны в данном случае нужно рассма- 
тривать вместе, так как, по связывающему их наступатель- 
ному и оборонительному союзу, Бельгия мобилизует в один 
день с Францией и ставит все свои войска под команду 
французского генералиссимуса. Но у Франции ныне, сверх 
того, числится 41.650.000 жителей в ее колониях (тоже те- 
перь подчиненных, в большинстве, всеобщей воинской по- 
винности и уже принимавших деятельнейшее участие в воен- 
ных действиях), а у Бельгии— 15.380.000 подданных в ко- 
лониях. Это дает франко-бельгийской армии дополнитель- 
ный резервуар в 57.000.000 человек. Значит, в общей слож- 
ности французское верховное командование располагает 
людским резервуаром в 106 миллионов человек (считая на- 
селение как метрополии — Франции и Бельгии — так и их 
колоний). Итак, против 106 м. франко-бельгийцев— 57 х /2 мил-' 
лионов немцев. Далее. У немцев нет артиллерии и, вообще, 
нет готовых запасов оружия, нет оружейных заводов, нет 
технической возможности быстро вооружить ополчение, нет 
главного штаба, Нет обученного командного состава, нет 
военной аэронавтики, они — в положении повстанцев, кото- 
рым нужно импровизировать войну, потому что при дея- 

44 



тельном и обширном французском шпионаже, при легально 
и открыто, по договору, действующем контроле, — подгото- 
виться, вооружиться заблаговременно— не может удаться ни 
в каком случае. Затем, немцы справедливо учитывают еще 
один, крайне для них неблагоприятный фактор: Польшу. 
Польша в самых жизненных своих интересах связана с си- 
лою Франции и — с слабостью Германии. Без Франции 
Польша даже и сейчас не так-то легко справилась бы, веро- 
ятно, с немцами, хотя она вполне вооружена, а немцы по- 
чти безоружны. Но смотреть спокойно на попытку Герма- 
нии освободиться от Версальского договора Польша, как 
несколько раз заявляли ее государственные деятели, не 
стала бы. Так или иначе, она приняла бы участие в войне. 
У Польши — около 32 миллионов граждан (по некоторым 
данным 32.750.000), существует всеобщая воинская повин- 
ность, есть, относительно, большая армия, которая, во вся- 
ком случае, создаст серьезнейшие осложнения для Герма- 
нии в момент решительной борбьы; не говоря уже о том, 
что польский коридор отрежет с первых же часов кон- 
фликта восточную Пруссию от остальной Германии (а в 
восточной Пруссии больше 2 1 / 2 миллионов населения). Та- 
ковы явно неблагоприятные условия борьбы, в какие по- 
ставлена Германия, и какие уже сейчас можно учесть. Ко- 
нечно, предугадать возможные комбинации трудно. Теоре- 
тически рассуждая, Германию спасла бы революция во 
Франции, еслиб она ~ разразилась в момент наступления 
французов на Германию; и очень самоуверенно поступил 
бы тот, кто заявил бы, что подобная возможность абсо- 
лютно, при всех обстоятельствах, исключена; у Германии 
могут также, в известный момент, оказаться союзники. Но, 
во всяком случае, в германском общественном мнении дер- 
жится мысль об очень серьезном риске, сопряженном с по- 
пыткою путем новой войны избавиться от Версальского ига. 
Ни в буржуазных органах (даже наиболее воинственных, 
крайних правых), ни в социалистических, ни в главном 
органе партии -коммунистов, «Біе ЕоіЬе Гаппс», нельзя 
встретить предложений о немедленном военном выступле- 
нии Германии против французов, пока Франция еще не 
подошла к революции. Напротив, и коммунистическая, и 
социалистическая' пресса ведет упорную борьбу против 
опасных подзадориваний правой печати, хотя, повторяем, и 
правая печать не призывает определенно к новой войне. 



45 



VIII. 

Основная черта, можно сказать, душа Версальского трак- 
тата должна быть охарактеризована так: он расчитан на то, 
чтобы на долгие десятилетия нерасторжимо связать 
жизнь побежденных с жизнью победителей, связать узами I 
тесного, чуть не ежемесячно сказывающегося и напоминаю- 
щего о себе вассалитета, и этим сделать положение побе- 
жденных необычайно трудным и в моральном, и в матери- 
альном отношении. Ничего подобного не было после Вест- 
фальского мира; нечто похожее могло бы быть после Тиль- 
зитского Мира, если бы, как уже выше было замечено, На- 
полеон не стал, 'уже скоро после Тильзита, смотреть на 
Пруссию, как на один из своих резервов, который можно 
оставить в покое до поры, до времени, пока она не понадо- 
бится; теперь, после Версальского мира, эта связанность, 
связь ядра с каторжником, к ноге которого оно прикреплено, 
утвердилась в самом полном виде. Теперь, геЪиз 8Іс з'агплЪиз, 
не может наступить такой момент, какой был, напр., 
после Франкфуртского мира 1871 года, когда, спустя два 
года, контрибуция была выплачена, германские войска по- 
кинули Францию, и Гамбетта мог призывать народ к труду 
и к терпению, к работе во имя далекого, но неизбежного 
реванша. «Репзопз у ѣоіцоига, п'еп рагіопз ріііз!»— восклицал 
он, имея в виду далекий реванш. Теперь немецкий Гам- 
бетта, если бы он существовал, не мог бы дать подоб- 
ного совета. Нет, немец, начиная с президента Эберта и канц- 
лера Куно и кончая любым голодающим тружеником, кото- 
рого заработок тщетно стремится угнаться за растущим 
Ехізѣепг-Міпіішш^ом, не может не говорить о Версальском 
мире, не может не сталкиваться с ним чуть не ежедневно, 
как не может арестант забыть о том, что он сидит в тюрьме. 
Постоянное чувство подчиненности, зависимости от какой-то 
совсем посторонней воли, не может быть ни забыто, ни за- 
глушено в народе, только что, несколько лет тому назад, 
стоявшем на вершине могущества. Если что-нибудь не спа- 
сет Германию от Версальского договора, то еще очень долго- 
может быть, до 1960-х годов, не наступит момент, когда 
и она, подобно Франции в 1873 году, сможет, наконец, 
не говорить о версальских условиях и всецело обратиться 
к своим внутренним делам, никем не тревожимая и ни от 
кого не зависимая, по крайней мере, в финансовых своих 

46 



расчетах и комбинациях. Но истинный, полный суверенитет 
и тогда не вернется „нормальным" путем, т. е. в порядке 
продолжающейся силы Версальского договора, так как 
целый ряд статей (и прежде всего — об ограничении права 
содержать армию и флот) имеет бессрочное значение. 

Эти особые свойства Версальского трактата об'ясняются 
некоторыми конкретными его деталями. 1) Разрушения, 
произведенные военными действиями в Бельгии, северной 
Франции, Сербии, Польше, Черногории, весьма велики, а, 
сверх того, репарационные суммы исчислены Антантою по 
чрезвычайно широкому и щедрому масштабу. Своя рука 
была в данном случае поистине владыкою: ведь Антанта 
знала, что любая сумма, которая, по условию, будет об'яв- 
лена Германии к 1 мая 1921 года, будет непременно и не- 
медленно принята Германиею без всяких изменений, так 
как подпись Германии .под Версальским договором отно- 
сится всецело и к этой сумме, тогда еще не исчисленной. 
Некоторые критики Версальского мира вычисляют, что об- 
щая сумма (138 миллиардов марок золотом) в несколько раз 
превосходит действительные убытки; что, напр., из этих 
138 миллиардов Франции придется получить около 62 мил- 
лиардов, тогда как действительные убытки ее равны все- 
го 18 миллиардам золотых марок и т. д. Уже самая 
сумма так колоссальна, что гарантирует финансовое пора- 
бощение побежденной страны на многие годы. Но это далеко 
не все. 2) Трактат написан так, что от стран- победительниц, 
всех ли вместе, или от любой из двух главных (Англии 
и Франции) в отдельности, зависит по своему произволу 
сделать расплату более или менее тяжелой, причем ампли- 
туда колебаний в данном- случае необычайно большая. Сей- 
час, напр., действует Лондонский ультиматум 6 мая 1921 года 
с дальнейшими дополнениями; завтра могут состояться но- 
вое соглашение между державами и новый ультиматум 
Германии. Хуже всего следующая особенность: Германия, 
по Лондонскому ультиматуму, обязалась выплачивать еже- 
годно около 3 1 / 2 миллиардов марок золотом Антанте. Так 
как у нее ежегодно даже и на финансовые нужды госу- 
дарства оказывается дефицит в 3 приблизительно миллиарда 
марок золотом, то, значит, и речи быть не может о возмож- 
ности уплачивать еще и названную контрибуции). Конечно, 
Антанта знает это так же хорошо, как Германия, как во- 
обще всякий, кто, запасшись карандашем и бумагою, поси- 
дит пять минут над этими нехитрыми исчислениями. Гер- 

47 



мания, разумеется, и в прошлом году не заплатила, и в этом 
году не заплатит названной суммы; из нее выжали за по- 
следний отчетный год лишь около 2Ѵ 4 миллиардов (2.280 мил- ; 
лионов золотом и натурою). Но Франции, при общей, не- \ 
примиримо враждебной политике относительно Германии, I 
важно иметь полное право чрез каждые I 1 /, — 2 месяца тре- "\ 
бовать сначала невозможную сумму, потом компенсацию за I 
отсрочку, потом гарантии за компенсацию. А там, глядишь, I 
подступает уже и следующий срок: можно опять требовать 
новый взнос, новых компенсаций, новых гарантий. Можно 
давать мораторий, но ставить условия; потом заявлять о на- і 
рушении условий и требовать дополнительных гарантий, 
уменьшать срок моратория, увеличивать срок моратория. 
Не успеешь оглянуться, уже подходит время побеседовать 
о третьем взносе и т. д., и т. д. Хуже всего для Германии 
то, что она, согласившись на Лондонский ультиматум 
1921 года, может теперь вымаливать все эти отсрочки лишь 
в путях французского милосердия: правового базиса у по- 
бежденной страны нет, и она это хорошо знает. Далее, пла- 
тежи, которые Германия должна производить, не только 
колоссальны, но и чрезвычайно дробны и разнохарактерны 
по титулам, а это также в высшей степени осложняет ее 
положение. Вот один из обычных, можно сказать, ежеме- 
сячных примеров. В первых числах сентября 1922 года, 
после труднейших и опаснейших для Германии переговоров, 
после вынужденного согласия Вирта на самые унизитель- 
ные и убыточные „гарантии" и т. п., была дана, наконец, 
отсрочка по уплате денежных взносов до июня 1923 года. 
Вздох облегчения пронесся в германской прессе. Но не 
успел этот вздох замереть, как вдруг оказалось, что он 
был испущен преждевременно: Бельгия об'явила, что она 
имеет право требовать немедленной уплаты 30 миллио- 
нов марок золотом, что эти 30 миллионов не были включены 
в отсроченную сумму, и что она, Бельгия, пустит в ход все 
меры, чтобы добиться уплаты. 

Между тем, для Германии платить (да еще по внезапному 
сюрпризу) 30 миллионов золотом так же невозможно, как 
платить 230 миллионов. Значит, опять нужно улаживать, 

уступать, умолять, что-то сулить, что-то отдавать х ). Да 

_ 

*) В тексте этого этюда, помещенного в журнале «Анналы», в де- 
кабре 1922 года, в этом месте было напечатано: «И да не подумает 
читатель, что до февраля (даже не до июня) 1923 года еще не будет 
3—4 таких инцидентов». Предсказание исполнилось в точности. 

48 



и не может Германия платить аккуратно при тех усло- 
| виях, какие созданы трактатом. Она потеряла земли, 
дававшие ей 80°/о железной - руды, около 30% каменного 
угля — причем она же должна в течение ближайших лет 
доставлять победителям ежегодно из своих оставшихся 
копей около 24 миллионов тонн угля ежегодно, — она поте- 
ряла все, чем владели ее граждане во всем мире вне Гер- 
мании (фабрики, заводы,, земли, верфи, договорные права, 
имущественные претензии и т. д.); она утратила 20°/о луч- 
шей пахотной земли из своей территории и все колонии; в 
§1922 году она должна была на пол-миллиарда марок зо- 
'■лотом выписать хлеба из-за границы для прокормления 
^населения; она лишена навсегда права распоряжаться своею 
^таможенной . политикою по своему желанию; ее порты и 
главные судоходные реки формально обращены в интерна- 
I циональные сервитуты; ее торговый флот, ее доки, ее луч- 
шие паровые лебедки сданы неприятелю; она, помимо всех 
платежей, должна еще на свой счет содержать громадные 
оккупационные отряды, стоящие на ее землях; ее население, 
по отзывам посторонних лиц (вроде английского врача, 
профессора 8іаг1іп^'а), так страшно изнурено, что пройдут 
два поколения, пока немцы опять смогут работать с 
такою энергией, как прежде, — и это при самых луч- 
ших условиях, если другие нации будут все время 
^обходиться с Германией, как с больным ребенком, 
которому хотят вернуть здоровье: ?з а зіск спіИ 
|*о Ъе шігзесі Ъаск іо пеаШі (он это заявил в докладе парла- 
I менту). 

15 декабря 1922 года в актовом зале берлинского уни- 
[верситета состоялась чрезвычайно внушительная, обрати- 
I вшая На себя внимание всей Европы, манифестация: в тор- 
жественном заседании специально созванного экстренного 
; 7 с'езда германского союза врачей светила современной гер- 
манской медицины говорили о положении немецкого населе- 
ния с точки зрения санитарной и гигиенической. Пред 
нами полный отчет об этом заседании, напечатанный в «КН- 
I візсНе ^осЬепзспгШ» от 8 января 1923 года. Кто не изучил 
: этого отчета, тот не знает вполне всего трагизма положения 
Германии. Приведем лишь очень немногие выдержки из 
него. Оказывается, прежде всего, что после двухлетнего 
медленного, но непрерывного улучшения питания населе- 
ния (1920—1921 г.г.), наступило в 1922 году— опять явствен- 
ное и резкое ухудшение. Недостает хлеба, мяса, жиров, 

4 . 49 



молока. В 1913 году германское молочное хозяйство давало 
26 миллиардов литров молока, а в 1920 году — всего 10 мил- 
лиардов, теперь же дает еще меньше, чем в 1920 году. 
«МЪлоко для большинства населения — недоступное) 
Жиры еще менее доступны, однако, чем молоко. Как 
будет обстоять дело весною (1923 года), — об этом докладчик 
Гис «думает с ужасом». Болезни и смертность среди детей 
усиливаются с каждым месяцем: в 1921 году, в среднем 
в городах было 14,7% рахитичных детей, а в 1922 году уже 
25,36%. Цынга и другие производимые голодом болезни 
широко распространяются, как в самые худшие времена 
войны и блокады. Даже у хорошо поставленных категорий 
рабочего класса заработков не хватает на вполне доста- 
точное питание (не говоря об одежде). Со служащими, чи- 
новниками, вообще, так называемым средним классом дело 
обстоит еще хуже, чем с рабочими. Напр., врачи в отчаянном 
положении, студенты в громадном большинстве — также. 
Речи не может быть для студента о покупке нужной книги. 
Они самым тяжким трудом добывают себе средства к жизни. 

«Для широчайших кругов населения к голоду, недоста- 
точности одежды и невозможности соблюдать чистоту при- 
соединяется еще холод», — так как нет топлива. Приюты, 
больницы всех родов— «накануне банкротства». 

«Болен ли немецкий народ?», вопрошает председатель со- 
юза врачей Динне и отвечает: да, болен, и быть иначе не 
может, так как у народа отнято все, что дает организму 
силу сопротивления. Квартирный вопрос' обстоит так, что у 
большинства нет ни света, ни воздуха, ни возможности 
опрятно жить. Динне тоже утверждает, что повторяются 
бедствия времен блокады, но с тою разницею, что тогда 
дух поддерживала «гордая надежда» на победу, а теперь 
нет никаких надежд на избавление. А будущее будет даже 
хуже времен блокады (и п с! о! а з з а 1 1 е з 8 о 1 1 и п сі ѵѵ і г 6. 
з і с 1і ш і е о! е г п о 1 е п, іп ѵегзіагкѣет М-гззе ѵѵіесіегііоіер. — 
Подчеркнутые слова подчеркнуты в подлиннике). -Доктор 
Динне настойчиво повторяет, что положение — убийственно, 
и будет еще хуже: сз коттеп всЫесЬѣеге, зсп\ѵе- 
геге 2сНен. Эти слова тоже подчеркнуты произнесшим 
их автором. Он не видит ни выхода, ни утешения 2 ). 

1 і КІіпізсІіе^ѴѴосІіепзсІіг., 1922, 8 ^пиаг, 54 (доклад Гиса). 

2 ) Ь, с, 56: СгІаиЬеп яіе пісЬі. сіазз ісЬ. сПезез КгапкЪеіізЪіІсІ іп 
§аг 2іі скіпкіеп ЕагЬеп таіе. Біе \ѴаЪг1іеіі ііЪег ОеиізеЫаікІ ізі егпзі, 
Біііег егпзі. 

50 



«Ведь, действительно», — заключает свой доклад Динне: — 
«трудно представить себе, что от нас, от Германии, стеснен- 
ной, сдавленной, лишенной важных доходных частей своей 
территории, требуют все новых и новых обременительней- 
ших выдач всякого рода. Мы голодаем— и должны отдавать 
свой скот, мы мерзнем — и должны ежедневно доставлять 
чужестранцам массы дров и угля. Мы бедствуем и ограни- 
чиваем себя до крайности, — а огромное количество чужих 
войск занимает самые ценные наши области и ведет такую 
разгульную жизнь, что нельзя себе представить ничего бо- 
лее вызывающего и раздражающего» 1 ). 

Третий докладчик, профессор Краутвиг, остановился 
специально на колосальной детской смертности и на пол- 
ной невозможности для подавляющего большинства взро- 
стить здорового ребенка. «Трагично в настоящее время ро- 
диться немецким ребенком; это значит родиться в голод- 
ной среде и для тяжелой жизни», — выразился недавно об'- 
ехавший Германию издатель и редактор «ЗОаіІу Иеѵѵз» — 
Гардииер. Профессор Краутвиг всецело принимает и под- 
тверждает эту формулу. «Народ, который голодает, не может 
работать», — говорит он в конце доклада. 

Упадок духа, отчаяние, ужас пред грозным будущим — 
вот, по словам министра финансов Эриха Коха, настроение 
всего германского народа в октябре 1922 года 2 ). 

При таких условиях только обывательское легкомыслие, 
только туристская беспечность, только верхоглядство фла- 
=нера, только сытый оптимизм посетителя фешенебельных 
^ресторанов могут приходить к заключению, что „в Германии 
[жизнь идет нормально", „в Берлине все спокойно", „жи- 
вется превосходно", и т. д., и т. д. В Польше пред разде- 
лами (и во время разделов) тоже жилось некоторым вполне 
„нормально" и даже (кое-кому) и весело: едва ли князь 
Радзивилл (так называемый „пане коханку"), или Щенсный 
Потоцкий подозревали, что они живут в страшное для Польши 
время. При чахотке тоже сплошь и рядом пред самою смертью 
все обстоит вполне спокойно, и даже наблюдается румянец. 
И только легкомысленные фантазеры могут бредить о мни- 
мой мощи и близком торжестве Германии над супостатами. 



2 ) Ср. «Вегі. Та&.» 26 окі. 1922: «Миііозі^кеіі, Каііозідкеіі, Епіпш- 
іі&ші§, уа, Ѵег2\ѵеШші§... Баз §апге Ѵоік гіііегі ѵог (іѳг ігозііозеп ІІпзі- 
сЬѳгЬѳіі зеіпѳг 2икипГі». 



51 



Пишущий эти строки привел только что мрачные при- 
меры не потому вовсе, что он убежден в неизбежности для 
Германии участи Речи Посполитой или иной какой-либо 
формы ехНиз Іеѣаііз. Я хочу только сказать, что дело об- 
стоит с Германией крайне серьезно, и все обывательские 
рассуждения на тему, что «это» уже бывало, и что немцы 
трудолюбивый и способный народ, а потому все уладится 
и т. п. — должны быть отведены. Нет, этого с Германией 
еще не бывало. С Карфагеном — было, с Польшей — было, с 
Германией не было. Может быть, что Германия, как само- 
стоятельная держава, не погибнет,— вот единственная опти- 
мистическая формула, которая ныне еще разрешается ло- 
гикою. Но уверенности быть не может. До войны за один 
доллар давали четыре марки и 20 пфеннигов. Война, пора- 
жение, Версальский мир, внутренние потрясения— все это 
привело к тому, что 1-го января 1921 года за один доллар 
давали 72 марки. Ровно через год, 1-го января 1922 года, 
за один доллар давали 186 марок. 1-го августа 1922 года за 
один доллар давали уже 648 марок, 1-го сентября 1922 г. — 
1.298 марок, 4-го сентября — 1.458 марок, 23-го октября 
1922 года — 4.420 (четыре тысячи четыреста двадцать марок). 
В ноябре 1922 года за один доллар давали уже восемь ты- 
сяч марок. После занятия Рура за один доллар дают уже 
до сорока тысяч марок. И падение— то приостанавливаясь, 
то ускоряясь — продолжается. Я при этом беру только 
цифры официальной, нарочито оптимистической биржи Бер- 
лина; на бирже реальной, „черной", марка все время коти- 
руется гораздо ниже... 

Иностранные наблюдатели передают с удивлением (см. I 
«Тетрз», 31 аойѣ, 1922), что с августа 1922 года в целом I 
ряде торговых учреждений в Берлине, Лейпциге и др. ме- 
стах принимаются продавцами к уплате за товары либо 
доллары, либо франки, и заставить брать марки невозможно. 
Они же отмечают, что в ресторанах Бзрлина кельнеры по- 
стоянно справляются по телефону на бирже о том, как 
стоит курс марки, и, с часу на час, отмечают на карточ- 
ках блюд изменения в ценах (но именно французу неза- 
чем удивляться всем этим признакам опаснейшей финан- 
совой болезни Германии). 

Если читатель вдумается в значение вышеприведенных ! 
цифр, если он оценит тот факт, что марка в январе 1922 г. 
была гораздо ближе по своей ценности к марке до-военной, 
нормальной, чем к марке в сентябре того же 1922 года, а 

52 



марка в октябре І922 года стояла в три раза хуже, чем В 
сентябре, а в ноябре в два раза хуже, чем в октябре — то 
заключение образуется само собою: летом 1922 года случи- 
лось нечто еще более убийственное для германской эконо- 
мической жизни, чем все события за все годы, с 1-го авгу- 
ста 1914 года по 1-ое января 1922 года. Что же „случилось"? 
Нового ничего: но мировая биржа пришла, после срыва 
августовской конференции в Лондоне усилиями Пуанкарэ, 
к убеждению, что Германию сознательно ведут к государ- 
ственному банкротству и к полному уничтожению ее эконо- 
мической самостоятельности; что этого хочет Франция, и 
что этому не может сейчас действенно воспротивиться никто 
(начиная с Англии); что кабинет Бонар-Лоу настроен к 
Германии враждебнее, чем Ллойд-Джордж, и что француз- 
ское правительство отныне чувствует себя еще менее свя- 
занным, чем при Ллойд- Джордже; что поэтому возможны в 
предвидимом будущем полное формальное обесценение марки 
и выпуск новых денежных знаков уже новыми экономиче- 
скими хозяевами Германии. И это постепенно назревшее и 
вдруг проявившееся опасение биржи оказалось для герман- 
ской валюты гибельнее войны, поражения, всех потерь и 
потрясений, испытанных за 1914 — 1922 г.г. Права ли биржа 
в своих опасениях или нет, мы пока не знаем. Мы видим 
только, что она очень серьезно смотрит на то положение, в 
котором очутилась германская республика, и ближайшего 
выхода из него не усматривает. Занятие Рура в колоссаль- 
ной степени ухудшает это положение. Надежды на пассивное 
сопротивление, — не оправдались; надежд на общее восста- 
ние, — судя по общим заявлениям, — нет; об- активном 
вмешательстве Англии даже и не говорят в данном случае. 
Может быть, выход когда-нибудь найдется, может быть, 
он окажется вполне неожиданным, повторяю, — тут наш ана- 
лиз останавливается. Будущее от нас скрыто, его можно 
представлять себе таким, а не иным, можно его желать, 
бояться, жаждать, мечтать о нем или пугать им, одного лишь 
нам не дано, самого главного: нельзя его знать. 

IX. 

Мы до сих пор говорили о свойствах Версальского до- 
говора и видели, что он закабалил Германию несравненно 
больше, чем это мог сделать с нею Вестфальский мир или 
с Пруссией— Тильзитский мир. Мы видели, что он факти- 

53 



чесіш лишил Германию приэтом суверенитета в самом су- 
щественном, в вопросах самоза'щиты, и значительно урезал 
его во многом другом. Мы отметили также, что, пока Вер- 
сальский, мир не уничтожен или не изменен радикально, 
Германия не может зажить своею отдельною жизнью, но 
насильственно соединена с жизнью победителей на долгие 
десятилетия, и соединена узами беспрекословной покор- 
ности их воле. 

Теперь нам осталось лишь вспомнить главные черты, 
какие отличают внешнюю обстановку после-версальскую от 
после-вестфальской и после-тильзитской. Мы будем, как ив 
предшествующем изложении, становиться исключительно на 
точку зрения Германии; и это сравнение приведет нас к 
еще менее оптимистическим выводам. 

Вестфальские договоры, как оснабрюкский, "так и 
мюнстерский, помимо всего прочего, не оставляли в руках 
внешних врагов на пятнадцать лет самых богатых земель 
Германии, как это сделано Версальским договором. Тиль- 
зитского же трактата в этом отношении сравнивать с Вер- 
сальским нельзя вовсе, так как Тильзитский мир касался 
не всей Германии, а одной только Пруссии; другие же гер- 
манские державы, большею частью, уже до войны 1806 — 
7 г.г. находились в союзных и вассальных отношениях к 
Наполеону и, в частности, от Тильзитского мира ничего не 
проиграли, а некоторые даже кое-что выиграли. Версаль- 
ский трактат, помимо всех отнятых им окончательно земель, 
отдавая на пятнадцать лет в залог победителям одну из 
самых индустриальных и торговых частей Германии — всю 
за-рейнскую ее полосу, обеспечивает за Францией возмож- 
ность путем требования осуществления всего договора 
во всех деталях, продолжить свое пребывание на Рейне на 
неопределенный срок. В июне 1922 года Пуанкарэ, прини- 
мая депутацию общества, имеющего целью помогать жерт- 
вам войны, по этому поводу произнес большую речь, в ко- 
торой заявил, что он не признает справедливыми приговоры 
лейпцйгского суда над лицами бывшей германской армии, 
обвиняемыми в жестокостях во время войны; что он наме- 
рен отдать всех этих лиц под французский суд, который и 
будет их судить в их отсутствии, рег сопішпасіат; что затем 
он, Пуанкарэ, потребует у Германии выдачи осужденных для 
исполнения над ними приговора и будет исчислять 
пятнадцатилетний срок оккупации левого 
берега Рейна лишь с того момента, когда все 

54 



осужденные будут выданы Франции. Вот образчик 
того, с чем еще может столкнуться Германия по вопросу об 
обратном получении своих рейнских владений. После Тиль- 
зитского мира Наполеон, как выше указано, потребовал от 
Пруссии сумму в 1 12.000.000 франков; государственный до- 
ход Пруссии за последний отчетный год перед войною был 
I равен, считая на франки, ЮіѴг милл. франков. Значит, он 
I. требовал контрибуцию, почти равную одному годовому до- 
[ военному приходу государственного бюджета побежденной 
I страны. По этому масштабу союзники в Версале в 1919 г. 
{должны были бы потребовать не 138 миллиардов золотом, 
I но от зу а до 4 миллиардов марок. Наполеон тоже медлил, 
| правда, эвакуировать Пруссию, — но, ведь, все его царство- 
I вание было сплошною войною, его войска стояли постоем 
[ годами у друга и недруга, — и в этом положении Европы, как 
[ уже замечено в своем месте, для Пруссии была главная 
надежда на избавление (так блестяще осуществившаяся). 
Теперь же, оккупация нрирейнской Германии принимает по- 
степенно характер подготовки к полной аннексии, и Вер- 
сальский договор играет при этом роль орудия для созда- 
ния нужной дипломатической обстановки. 

После Вестфальского мира будущность Германии была 
на востоке. Восток, раздел Польши сделал Пруссию вели- 
кою державою, и дал ей возможность в следующем веке 
; Объединить вокруг себя Германию. После Тильзита— -будущ- 
і ность Германии— сначала политическая, а потом экономи- 
I ческая — продолжала быть на востоке. Сначала — оправдав- 
шиеся надежды на Россию — освобождение в 1813 году, по- 
і Том — предуказанный Листом выход в Турцию, Малую Азию, 
I с перспективами Месопотамии, Персии, ширящиеся торговые 
, связи с Россией. 

После Версаля — восток, недоступный для Германии, 
I начинается в получасовом растоянии от Дрездена, где те- 
[■ перь проходит юго-восточная граница, и в двух с полови- 
Ё'ною часах железнодорожной езды от Берлина. Россия, ко- 
I торая «была для германской экономической жизни гораздо 
[ важнее всех колоний, отрезана Латвией, Литвою, Эстонией, 
[ Польшей, Балтийским морем, чужим и враждебным, как 
■ все теперь моря для Германии, лишенной и военного, и 
торгового флота: трезубец по-прежнему в руках англичан, и 
Балтийское море стало для Англии таким открытым, каким 
не было с давних времен. Турция отрезана Чехо-Словакией, 
Юго-Славией, проливами, которые в руках у англичан. Да 

55 



и сама Турция сведена к скромным размерам, и лучшие 
ее части — Сирия в руках французов, Палестина, Заорданье, 
Месопотамия, Аравия — в руках англичан. 

Осенние победы 1922 г. в Малой Азии Мустафа-Кемаля-паши, 
создающие серьезную угрозу для англичан, благоприятны 
для Франции, очень благоприятны для России, — но для 
Германии, в ее нынешнем положении, могут оказаться по- 
лезными далеко не сразу; во всяком случае не раньше, чем 
ангорские войска заняли бы Месопотамию, — если этому суж- 
дено когда-нибудь случиться. Таким образом, даже сочув- 
ствие немцев турецким победам отравлено сознанием, вы- 
раженным в передовой статье журнала «Біе ^оспе» от 
27 сентября 1922 года: «Біе ійгкізспе 8аспе івѣ сііе ігавгбвізспе 
8аспе>. 

Помимо всего, валютный хаос на всем азиатском востоке, 
нынешние восточные государства, переживающие ряд глу- 
боких перемен, — все это мало сулило бы непосредственных 
выгод Германии, если бы даже она туда могла со своими 
товарами добраться. И все-таки будущая торговля с Россией 
и с востоком одна из больших и серьезных надежд Герма- 
нии. Но зато политически— Германия на востоке слаба, по- 
дорвана, расчленена. Воскрешение самостоятельной Польши 
в границах до первого раздела лишило Пруссию областей 
в 50.432 кв. километра, с 4.400.000 жителей, с колоссальными 
каменноугольными залежами, с огромною промышленностью 
(в верхней Силезии), с едва ли не лучшими во всей Герма- 
нии — по крайней мере, северной и центральной— пахотными 
землями. Польша так отрезала Германию от востока, что 
даже чисто-германская область— Восточная Пруссия— сде- 
лалась чем-то в роде заморской колонии. 

Такова обстановка на востоке ближнем. Восток дальний, 
азиатский — закрыт, пока у Германии нет большого, или 
хоть среднего торгового флота и возможности дешевого 
морского фрахта. Об общей политической конъюнктуре, 
созданной в Версале, я уже говорил. Фатальный результат, 
порочный круг, можно формулировать так: Германия, пока 
она соблюдает военные статьи Версальского договора, есть 
в полном и точном смысле слова диапШё пё^Іі^еаЫе, об'ект, 
а не суб'ект международной политики; а чтобы перестать 
соблюдать эти статьи, ей нужно начать войну против Фран- 
ции, Бельгии и Польши, и начать неподготовленной, потому, 
что ей подготовиться не дадут. На чисто дипломатическую 
помощь Англии она в настоящее время расчитывать не 

• 56 



может, так как Франция ничему не хочет внять, а на ак- 
тивную помощь англичан, на решительное выступление 
Англии против Франции со специальною целью помочь 
Германии, уповать уж совсем не приходится. Падение ка- 
бинета Ллойд- Джорджа 20 октября 1922 года и присутствие 
в новом министерстве ярого германофоба лорда Дерби, 
личного друга Клемансо, Фоша и Пуанкаре, — делает поло- 
жение Германии еще хуже, еще беззащитнее. Недаром шо- 
винистские органы Франции встретили уход Ллойд- Джорджа 
таким бурным восторгом. 

Если бы Франция пошла по стопам Наполеона и, в са- 
мом деле, решилась бы на систематический захват гегемонии 
на материке Европы, то, конечно, Германия от этого 
только выиграла бы, ибо эта тенденция французских им- 
периалистически настроенных кругов действительно вызвала 
бы тотчас на сцену Англию и воскресила бы обстановку 
1813 года, с некоторыми лишь видоизменениями. Результат 
борьбы был бы предрешен — и Версальский мир перестал 
бы существовать. На это также надеются и об этом иногда 
пишут в Германии. Но и тут мы имеем дело с гипотезою, 
касающеюся темного будущего, так же, как тогда, когда 
мы говорили о революционном взрыве в самой Франции. 
Логически третьей гипотезы нельзя сейчас придумать. 
Либо война Англии против Франции (вызванная только 
стремлением Франции к гегемонии), либо революция во 
Франции и невозможность, этим созданная для Франции, 
повести борьбу против восставшей Германии и ее возмож- 
ных и естественных в данном случае союзников. Ничего 
третьего, повторяю, логически придумать нельзя, когда 
мы говорим о возможности насильственного уничтожения 
Версальского договора. 

Если же Версальскому договору суждено остаться 
в силе,— то — также рассуждая логически— через год, или 
два, или три даже последние следы политической само- 
стоятельности Германии исчезнут. Будет ли это сделано 
в форме стиннесовского франко-германского «союза» или 
как-нибудь иначе — для существа вопроса есть дело второ- 
степенное. 

При той валюте, какая сейчас в Германии, ни накопле- 
ния капиіалов, ни уверенности в завтрашном дне, ни да- 
леко вперед направленного коммерческого расчета быть не 
может. Не может также быть уверенности, что через год 

57 



или два главные богатства Германии и вся ее промышлен- 
ность не перейдут в руки иностранцев, и что собственные 
ее капиталы еще быстрее, чем они делали это до сих пор, 
не уйдут за границу. А положение валюты, как уже отме- 
чено, есть прямое последствие сознательно и последова- 
тельно проводимой французской политики. Прав ли расчет 
финансистов, вроде Стиннеса, которые склоняются к пол- 
ному признанию вассалитета, к «единению» германского 
угля с французскою железною рудою, к прямому или кос- 
венному включению Германии в сферу французского влия- 
ния, прав ли их расчет, что полная, ускоренная доброволь- 
ным согласием Германии экономическая и политическая ее 
сдача сразу поднимет марку, что положение сделается 
устойчивым в финансовом отношении, — мы тоже не знаем- 
Ведь себялюбивый характер мечтаний еще не делает их 
нисколько реальнее любых бескорыстных и благородных 
фантазий. Гуго Стиннесу удалось многое; ему удалось, как 
поют о нем нынешние немецкие «частушки» объединить 
в своих руках «все», от сырья до газет: сКгаН§еп Вепіеів, 
кгаи^еп Віітев, — КоаІіегЬ Негг Ни§о Зѣіппез — ѵоп сіет КоЬвІоЙ 
ЬІ8 гиг 2еіит§ — АПез ітѣег зеіпег Ьеіііш§!» Но в области 
внешней политики сил его «кошелька» и сил его «ра- 
зума» часто не хватает. Гуго Стиннесу в этой области уже 
приходилось на своем веку о многом мечтать и во многом 
разочаровываться. В 1914 году он мечтал о завоевании Брие 
и Лонгви и о вассалитете Франции, как экономическом, 
так и политическом пред победоносною Германиею. Теперь 
он мечтает о довершении германского вассалитета пред по- 
бедоносною Франциею. Твердая марка или твердый франк, 
присоединение французской руды к немецкому углю, а если 
не вышло, то можно и обратное: присоединение немецкого 
угля к французской руде— вот неподвижная идея этой, не 
особенно глубокой, но зато вполне отчетливой психологии; 
все остальное для лиц этой психологии — детали, подлежа- 
щие самым радикальным перестановкам и видоизменениям. 
Но и тут мы останавливаемся пред завесою, скрывающей 
будущее; только оно одно покажет, чьи предположения, 
когда и как осуществятся. 

11 января 1923 года началось занятие Рура француз- 
скими войсками. Это фатальное событие открывает новую 
главу в истории Германии. Оно еще не успело сказаться во 
всех своих последствиях. В Германии опасаются лишь одного: 
если французы и очистят Рур, то лишь обеспечивши за 

58 



собою предварительно в той или иной степени кднтроль над 
германскими финансами, т. е. губя еще больше германский 
суверенитет. 

Заключая наш обзор, можем только высказать вкратце 
основную мысль, которая сама собою постоянно возвра- 
щалась во время этого сравнения настоящего с прошлым; 
из трех катастроф, пережитых Германиею за всю. ее исто- 
; рию, Версальский мир представляется самою глубокою 
і и мрачного; историческая обстановка, в которой осуще- 
ствляется Версальский мир, тяжелее и безнадежнее для Гер- 
мании, чем историческая обстановка, бывшая после Вест- 
фальского и после Тильзитского мира; если Версальскому 
г миру суждено существовать, то Германия, как самостоятель- 
; ная держава, прекратит свое бытие. Германский народ не 
' погибнет физически, большие нации такой одаренности 
и культуры, с таким самосознанием, не уничтожаются даже 
и при подобных условиях, но его политической и экономи- 
ческой самостоятельности грозит такая опасность, 
как никогда, за всю полуторатысячелетнюю его историю. За- 
крывать глаза на это — не ведет ни к чему. 

Так ставится сейчас германская проблема в ее между- 
народном аспекте. 

Фундаментальные вопросы внутренней политики Гер- 
мании, связанные с Версальским миром, выходят из рамок 
этого этюда и должны быть рассмотрены отдельно. 

Вестфальский мир и Тильзитский мир были внешними, 
I хотя бы и тяжкими ранами. Версальский трактат не- только 
I изрезал и ампутировал Германию, но и отравил оставшийся 
[ организм; он — не только внешняя глубокая рана, но и тяж- 
і.кая болезнь, вошедшая внутрь и там оставшаяся. 

Сорок три года (1763 — 1806) высокого международного 
положения фридриховской Пруссии, как и сорок три года 
(1871—1914) политического могущества бисмарковской Гер- 
мании были двумя оазисами, островками, эпизодами, эфе- 
мерными исключениями, нежданно на короткий миг удав- 
| шимися попытками борьбы против труднопреодолимых сил 
^исторической стихии. О третьей попытке такого рода речи 
Г идти сейчас не может. Если Германия может еще когда- 
либо в будущем надеяться даже только на изменение 
; в своем положении, на освобождение от ярма, так и то лишь 
допуская логическую предпосылку новых общих гигантских 
войн или глубочайших, радикальных и длительных перемен 

59 



во всем экономическом и политическом быте современной 
Европы. О степени близости подобных событий можно лишь 
гадать. 

О воскрешении же блеска и силы фридриховской дер- 
жавы или бисмарковской эпохи милитаристского империа- 
лизма могут говорить в Германии только те, кто безнадежно 
сбит с толку грандиозностью пережитых событий и кто не 
может отделаться от фантазий, обманов и погибших снов. 



Книгоиздательство „ПЕТРОГРЙД". 

Пр. Володарского (бывш. Литейный^ №51. Тел. 5-61-46. 

ОТДЕЛЕНИЕ в МОСКВЕ: 

Петровка, 7, книжный магазин „МАЯК". 

Тел. 1-48-92 и 44-74. 



Журналы и сборники. 

1. „Анналы". Журнал всеобщей истории— Российской Академии 

наук. Под. ред. акад. Ф. И. Успенского и Е. В. Тарле. 
Кн. первая (распродана). 

2. Тоже — кн. вторая. 

3. Тоже — кн. третья. 

4. „Русское прошлое". Исторические сборники под ред. С. Ф. 

Платонова, А. Е. Преснякова и Юлия Гессена. Кн. первая. 

5. Тоже — кн. вторая. 

6. Тоже — кн. третья. 
"7. Тоже — кн. четвертая. 

8. ,, Аргонавты". Сборники по искусству под ред. Н. Лансере 

(архитектура), Д. Митрохина '(графика) и Э. Голлербаха 
(живопись и прикладное искусство). Кн. первая. 

9. „Петроград". Литературный альманах. Кн. I. 
10. Еврейский альманах. 

Мемуары. История. 

1. Морис Палеолог. Царская Россия во время мировой войны. 

2. ,, „ Царская Россия накануне революции. 

«К П. Курлов. Конец русского царизма. Воспоминания бывш. 
командира корпуса жандармов. 

4. Евг. Колосов. В Сибири при Колчаке. 

5. Г. Носке. Записки о германской революции. Перевод Г. И. 

Гордона. 

61 



6. Ф. Нитти. Европа без мира. Пер. с итальянского. 

7. Я. Вассерман. Мой путь, как немца и еврея. 

8. Д-р Мадлен-Пелльтье. Моя поездка в Советскую Россию. 

9. С. Ф. Платонов. Петр I. 

10. Е. В. Тарле. Разгром Германии. 
11,. Е. В. Тарле. Ирландия. 

12. И. М. Василевский (не-Буква). Романы. Портреты и хара- 

ктеристики. 

13. С. Любош. Последние Романы. Портреты и характеристики. 

14. И. Н. Василевский (не-Буква). Николай II. 

15. И. Гурович. Записки эмигранта. 

16. И. М. Василевский (не-Бука). Белые мемуосы. 



Художественная литература. 

1. Рабиндранат Тагор. Дом и мир. Пер. С. А. Адрианова (распро- 

дано). 

2. Его же. Рассказы. Пер. с англ. С. А. Адрианова. 

3. Его же. Залетные птицы. Пер. с английского С. А. Адрианова. 

4. Его же. Крушение. Роман. Пер. С. А. Адрианова. 

5. Кл. Фаррер. Обреченные. Роман. Пер. А. Я. Острогорской. 

6. Его же. Новые люди. Роман. 

7. Э. Синклер. Христос в Уэстерн-Сити. Роман. 

8. Его же. Принц Гаген. 

9. Кн. Гамсун. Женщины у колодца. Роман. Пер. Э. К. Пиме- 

новой. 

10. В. Дж. Локк. Рыжий варвар. Роман. Пер. с англ. А. В. Лу- 

чинской. 

11. Джек Лондон. Пытка. Пер. с "англ. Э. К. Пименовой. 

12. Артур Шницлер. Маски и чудеса. Пер. 3. Н. Львовского. 

13. X. Бялик. Рассказы. Авторизованный пер. Д. Выгодского. 
11. Г. Германн. Кубинке. Роман. Пер. с нем. под ред. Вл. Азова. 

15. Его-же. Снег. Роман. 

16. Г. Мей ринк. Летучие мыши. 7 рассказов. 

17. Л. Франк. Человек добр. Пер. с немецкого Г. И. Гордона. 

18. Петер Нансен. Любовь и молодость. Пер. Г. И. Гордона. 

62 



19. . Федин. Сад. Рассказ. 

20. П. Маргерит. Холостячка. Роман. 

21. Г. Гауптман. Призрак. Роман. Перев. с немецк. В. Л. Шегло. 

22. О. Генри. Новые рассказы. Перев. с англ. Ел. Азов 1 . 

23. Г. Уэльс. Люди, как боги. Перег. с англ. С. А. Адрианова. 

24. Пол Верлен. Стихи, избранные и переведенные Феодором 

Саллогубом. 



Художественные издания.— Вопросы искусства. 

3. Н. О. Лернер. Внешний облик Пушкина. 

2. П. Губер Доп-Жуаиский список Пушкина. С 9 портретами. 

3. А. Р. Кугель (Нопіо Ыоѵиз). Театральные портреты. 
8. Дейблер и Глэз. В борьбе за новее искусство (Экспрессионизм. 

Кубизм). 



Философия.— Общественные науки. 

1. Проф. Б. В. Титлинов. Новая церковь. 

2. Л рот. Ал. Введенский. Революция в церкви и ее будущее. 

3. Проф. В. Н. Сперанский. Ламеннэ как политический мы- 

слитель. ' 

4. Р. Тагор. Личное. Перевод с англ. И. Колубовского (с пор- 

третом автора). 

5. Дж. Спарго. Он знал Маркса. Пер. с англ. под ред. Д. О. 

Заславского. 



03 



Книги Е. В. Тарле. 

1. Крестьяне и рабочие во Франции в эпоху великой революции. 

Издание четвертое, 1923. 

2. Печать во Франции при Наполеоне I. Петроград, 1922. 

3. Запад и Россия. Статьи и документы. Петр. 1918. 

4. Экономическая жизнь королевства Италии в царствование Напо- 

леона I. С приложением неизданных документов. Юрьев, 
1916 г. Стр. 532. 

5. Континентальная блокада. С приложением неизданных доку- 

ментов. Москва, 1913. Стр. 739. /" 

6. 0еиізсН-Ггап2ОбІ8с!іе ШігізсНайзЬегіеНипдеп гиг пароіеопізспеп 

2еіі. Ъеір2І§, 1913. 

7. Рабочий класс во Франции в эпоху революции. С приложением 

неизданных документов. Два тома. Том первый 1789—1791. 
Птр., 1909. Стр. 315. Том второй 1792 — 1799. Птр., 1911. 
Стр. 580. 

8. І.'іп(1іі$ігіе сіапз Іе$ сатрадпе$ ёп Ргапсе а Іа *т еіе Гапсіеп гёдіте. 

РагІ8, 1910. 

9. І_а сІа$$е оиѵгіёге еі Іа ргорадапгіе сопіге-гёѵоіиііоппаіге еп 

Ргапсе репсіапі Іа Нёѵоіиііѳп. Рагіз, 1909. 

10. Зіигііеп гиг бѳзспісіііе Лег АгЬеііегкІаззе іп Ргапкгеісп. Ьеіргі^ 

1908. (Зѣааіз ипЫ вогіаічѵівз, Рогзспип^еп, пегаиз^е^еЬеп 
ѵоп 6. 8спто11ѳг ипсі М. 8ѳпгіп§). 

11. Рабочие национальных мануфактур во Франции в 1789 — 1799 гг. 

Птр., 1907. 
12* Падение абсолютизма в западной Европе. Птр., 1906. Стр. 206. 

13. История Италии в средние века. 2-е издание. Птр., 1906. (Ист. 

Европы по эпохам и странам под ред. Н. И. Кареева и 
И. В. Лучицкого). 

14. История Италии в новое время. 2-е издание. Птр., 1905 (Ист. 

Европы под ред. Н. И. Кареева и И. В. Лучицкого). 

15. Очерки и характеристики из истории европейского обществен- 

ного движения в XIX веке. Птр., 1904. Стр. 367. (распрод.). 

16. Общественные воззрения Т. Мора в связи с экономическим со- 

стоянием Англии его времени. Птр., 1901. (распродано). 



64 



Цена 25 копеек 







./; о 



,' V- 




СКЛНД ИЗДННИЯ: 

В ПЕТРОГРДДЕ: 

Книгоиздательство „ПЕТРОГРЛД" 

Просп. Володарского (б. Литейный), 51 

тел. 5-61-46; 

В МОСКВЕ: 

Петровка, 7, книжный магазин „Маяк" 

тел. 1-48-92 и 44-74. 



38378